Зал Совета был небольшой. Четыре стены, восемь кресел, стол из дуба, который помнили ещё те жрицы, чьи имена теперь были высечены на каменных плитах. Одно окно выходило на внутренний двор, где росло дерево, посаженное при основании храма. Дерево это засохло уже двадцать лет назад, но никто не решался срубить его. Так оно и стояло, чёрное и голое, как память о том, что никакая жизнь не длится вечно.
Серафина говорила тихо. Но в Зале Совета стояла глубокая тишина, поэтому каждое слово Верховной жрицы было слышно так же ясно, как падение капли в пустой сосуд.
— Люмина видела во сне Инквизитора. Он назвал себя Вектором и сказал, что мы все умрём. Это было прошлой ночью. С тех пор прошло восемь часов. За это время я успела просмотреть свитки, которые хранятся в Башне Памяти.
Серафина повернулась. Лицо её было бледным от бессонницы.
— Инквизиторы погибли в битве при Храме Изобилия. Я была там. Мы все были там, кто ещё жив. Тела их были сожжены, прах развеян над рекой. Но в свитках есть запись о том, что один из них не был найден. Вектор — командующий южным крылом. Его тела не было среди погибших.
— Значит, он может быть жив, — подвела итог Веста.
— Да, может. И он помнит, кто разрушил его орден.
Верховная жрица подошла к столу и положила на него свиток. Он был свежим, и на нем была восковая печать города.
— Сообщение пришло час назад. Военный лагерь Императора-Недостойного снялся с места у северных границ и движется на юг. По расчётам гонцов, они будут у стен города через два дня. Они сжигают все храмы и города на своем пути. Мы следующие.
Люмина подняла голову. Лицо её было бледным, как у Серафины, а взгляд устремлен вперёд, в каменные стены.
— Во сне я видела толпу за ним, — сказала она. — Много людей.
— Армия Императора, — сказала Моргана. Голос её был тих, как всегда, но в нём слышалась тяжесть. — Возможно, вместе с ними идет Вектор. Их теперь больше, чем было тогда. И мы не сможем выстоять.
— Возможно, или нет, — сказала Серафина, — но нам нужно готовиться. Я приказываю: храм переходит в осадное положение. Все послушницы и служанки отправляются в город, к родственникам или в приют при Храме Милосердия. Остаются только те, кто может держать оружие или совершать ритуалы.
— Жрецы? — спросила Веста.
— Арей, Кассий, Тиберий и Люций остаются. Они будут защищать святилища. Мы четверо будем защищать храм, если это потребуется.
Веста хотела возразить, но увидела, как смотрит на неё Верховная жрица, и промолчала. Она не спрашивала совета. Она объявляла решение, принятое ещё ночью.
— Моргана, — сказала Серафина, — тебе поручается ритуал исцеления для Каллиопы. Она старейшая из живущих жриц. К тому же она единственная, кто когда-либо вел боевые действия, была главнокомандующей в той битве. Если Вектор придёт, Каллиопа — единственная, кто знает его тактику и подскажет нам, как действовать.
Моргана кивнула. Она не возразила, что Каллиопа слишком стара, чтобы её исцеление имело смысл. Жрица Крови просто кивнула.
— Люмина, — продолжала Серафина, — ты будешь следить за снами. Если Вектор снова явится тебе, ты должна узнать: где он, сколько с ним людей. Это опасно — никто не знает, что бывает с той, кто проникает в сон Инквизитора, но другого пути нет.
Люмина сжала колени крепче, но кивнула.
— Веста, — сказала Серафина, — ты готовишь Зал Пламени к обороне. Если армия придёт с севера, ты будешь первой линией.
Хранительница Огня кивнула.
— Я пойду к страже, — сказала Серафина. — Пусть готовятся к войне.
Верховная жрица посмотрела на каждую из сестер: на Люмину, на Моргану и на Весту. Взгляд её останавливался на каждой только на мгновение, но в этом коротком взгляде было всё, что нельзя назвать словами, потому что слова для таких вещей слишком сложно подобрать.
— Расходимся. До заката собираемся снова — доложите, что сделано.
Люмина вышла первой — лёгкими, почти бесшумными шагами, как тень, которая скользит по стене. Моргана поднялась медленно, поправила плащ, запахнулась поплотнее и ушла, не глядя на сестёр.
Веста осталась. Она сидела в своём кресле у двери и смотрела, как Серафина складывает свитки, готовясь уйти.
— Постой, я должна тебе всё объяснить... — начала Веста.
— Нет, — не оборачиваясь, ответила Серафина. — Не сейчас.
— Должна была их остановить, прежде чем все узнают об этом. Я только…
Серафина обернулась. Лицо её было спокойным — таким спокойным, каким оно бывает у тех, кто уже всё обдумал и не хочет возвращаться к обдуманному. Но в глазах её была глубокая усталость. Она была как колодец, в котором не видно дна.
— Я знаю, что ты сделала. Я знаю, почему ты это сделала. И я знаю, что твоя сестра жива благодаря этому, а не благодаря твоей мудрости. Но сейчас главное не это.
Веста замерла. Она готовилась к упрёкам, к наказанию, к тому, что Серафина скажет: «Ты не права, ты согрешила, ты должна покаяться». Но Верховная жрица говорила другое.
— Главное другое, — сказала Серафина. — Позже мы накажем твою сестру. За глупость, за риск, за то, что она поставила себя выше храма. Но сейчас к нам движется огромная армия.
Верховная жрица подошла к двери, остановилась рядом с Вестой. Рука её легла на плечо младшей жрицы — легко, почти не касаясь, как кладут руку на плечо того, кто идёт в бой и может не вернуться.
— Готовь Зал Пламени, сестра. И не думай о том, что было. Думай о том, что будет.
После этих слов Серафина ушла, и Веста осталась в Зале Совета одна. Камин почти догорел, угли потрескивали, рассыпаясь в пепел. Серый свет утра ложился на дубовый стол, на пустые кресла, на лицо Весты, которая сидела неподвижно, глядя на сухое дерево за окном.
Серафина направилась к южному крылу, где находилась стража храма. Коридоры были пусты — служанки уже разошлись по своим делам, послушницы готовились к отправлению в город, и только шаги Верховной жрицы отражались от каменных стен.
На полпути она встретила Люция. Старый жрец шёл навстречу, и лицо его было озабоченным.
— Люций, — сказала Серафина, останавливаясь. — Ты мне нужен.
Он остановился и поклонился — неглубоко, по-старчески, но с достоинством.
— Слушаю, Верховная жрица.
— Я иду к страже. А ты сходи к Чёрному и Огненному взводам. Напомни наёмникам об их уговоре с храмом. Скажи, что плата будет удвоена, если они выступят вместе с нами.
Люций помолчал. Потом склонил голову.
— Хорошо, Верховная жрица, — сказал он.
— И ещё, — добавила Серафина. — Будь осторожен. Они не наши сёстры, а наёмные убийцы.
— Я знаю, — сказал Люций. — Я знаю их лучше, чем вы.
Жрец повернулся и пошёл к внешним воротам, а Серафина продолжила свой путь к южному крылу.
За южным крылом, там, где внешняя стена отступала от внутренней, открывался широкий двор. Здесь, под открытым небом, стоял лагерь храмовой стражи. Этот двор был устроен для тренировок — достаточно широкий, чтобы тридцать человек могли развернуться, и достаточно защищённый, чтобы никто снаружи не мог видеть, что делается внутри. Серафина вошла туда через главный вход: Верховная жрица не прячется, она идёт к ним сама.
На площадке стояли тридцать человек в серых мантиях. Они клялись защищать святилище, и эта клятва делала их другими, чем наёмники, которые служили за плату, а не за веру.
Командующий стражей, мужчина по имени Тавор, стоял впереди, разглядывая лезвие меча на свету. Он поднял глаза, когда Серафина вошла, и удивился. Жрицы редко приходили в лагерь стражи.
— Верховная жрица, — сказал Тавор. Он не поклонился — стража не кланялась никому, кроме богини.
— Храм готовится к осаде, — сказала Серафина. — Армия Императора идёт с севера. Через два дня они будут у стен города.
Тавор не выразил ни удивления, ни страха. Он посмотрел на своих людей, потом снова на Серафину.
— Нас тридцать. Мы отдадим за святилище свои жизни.
— Я знаю, — сказала Серафина. — Но вы должны будете защищать город. Там у нас останутся послушницы и все, кто не вхож в храм. А Святилище будут охранять жрецы.
— Да, Верховная жрица. Я непременно отдам приказ.
Серафина повернулась и ушла так же спокойно, как пришла. Тавор провожал её взглядом. В его глазах читалось то чувство, которое испытывают люди, твёрдо выбравшие свой путь и не сожалеющие о своём решении.
Люций тем временем вышел за пределы храмовой стены. Там, у ручья, в тени старых ив, стоял лагерь Чёрного взвода. Жрец не любил этих людей. Они не клялись богине, не носили её знаков на коже. Они носили доспехи, которые можно было снять, и мечи, которые можно было направить в другую сторону, если заплатят больше. Но сейчас, когда речь шла о нескольких тысячах против тридцати, даже наёмники были нужны.
Он нашёл командующего у палатки — мужчину по имени Орсен, высокого, с лицом, испещрённым шрамами от оспы. Он ел жареную курицу, не дожидаясь, пока она остынет.
— Жрец, — не вставая, сказал Орсен. — Редкое явление для этого места.
— Храм нанимает твой взвод на войну, — сказал Люций. — Плата будет удвоена.
— Война — дело хорошее, — сказал Орсен. — Но есть условие.
Он откусил кусок, жевал медленно, не сводя глаз с Люция.
— Сегодня утром в Саду Покаяния был найден мёртвым мой солдат. Сердце остановилось, сказали лекари. Но я знаю: сердце не останавливается просто так у здорового воина. Значит, кто-то его остановил. А на это способны только жрицы.
Люций молчал.
— Я хочу, чтобы виновная в его гибели была приведена сюда. Мы её сами накажем и только после этого пойдём защищать ваш храм. Иначе мои люди не сделают ни единого взмаха мечом в сторону врага.
— Я передам твоё требование Верховной жрице, — сказал Люций.
— Передай.
Люций отправился к Огненному взводу. Те приняли предложение Верховной жрицы без лишних слов. Наёмники Огненного всегда были проще в делах, чем их чёрные собратья, и не торговались там, где речь шла о деньгах и крови.
Покончив с этим, Люций повернул обратно к храму. Он шёл не спеша, и мысли его были тяжелы, как камни. Орсен требовал наказания, Веста убила солдата, Серафина откладывала суд до лучших времён, а лучших времён, может быть, уже не будет.
Он вошёл в ворота храма, и тьма коридоров поглотила его.
Книгу можно прочитать по ссылке: https://www.litres.ru/73781677/