Пролог
Беспокойно поскрипывая раскидистыми, крючковатыми ветвями, древний лес, недовольный и возбужденный тревожно шелестел листвою. Сквозь непроглядный, свинцово-сизый туман, стелившейся по земле непроницаемой пеленой, осторожно ступая между деревьями, крадучись пробирались, две высокие фигуры в длинных темных плащах. Двигались они с предельной аккуратностью, то и дело замирая и настороженно прислушиваясь к шепоту лесной чащи. Вдруг под ногой одного из путников оглушительно хрустнув сломалась ветка, а где-то завопив от испуга, снялась с места шумно захлопав крылами, потревоженная птица.
— Изволь смотреть под ноги, — цыкнул один странник на другого, бережно поправляя, что-то под своим плащом, — никто не должен нас тут видеть, — добавил он напряженным шепотом.
— И кто же это, позволь полюбопытствовать может нас тут увидеть? — недовольно отозвался его товарищ, — вокруг ни единой живой души, не считая лесной живности! — добавил он, пристально вглядываясь в клубы тумана, перед тем, как сделать следующий шаг, — да в этой промозглой дыре в последний раз нога приличного человека ступала лет сто назад, не меньше! — раздраженно буркнул он, осторожно переступая через крючковатые корни деревьев, едва ли различимые в сизом мареве.
— Заткнулся бы, ты братец, а? Подобру да поздорову… — сквозь зубы протянул первый и тут же кивком указывая на каменный выступ, вдруг вынырнувший из тумана с облегчением добавил, — вон она, давай живее.
Среди частокола деревьев показалось высокое, темное здание все сплошь увитое порослью мха и дикой ежевики. Мрачное и темное, в рваных облаках грязного, серого тумана, оно пряталось в глубине елового леса, надежно укрытое тенью высоченных, первобытных деревьев. Давненько уже сюда не добирался ни единый луч солнечного света, хороня во мраке и сырости эту обитель тоски и печали. Тусклые стены усеянные избоинами и сколами, кажется, слились воедино с туманом, отчего очертания резных арок, маленьких темных оконцев и массивных крестов на шпилях едва ли угадывались в плотном сизом мареве.
— Надо же, какое прелестное местечко, настоящие райские кущи! — с нескрываемым ехидством, нарушил тишину один из путников. — Сдается мне, у нашей матушки слегка превратное представление о том, как должен выглядеть оплот безмятежности и покоя, — озираясь по сторонам заметил неугомонный странник и насмешливо добавил, — похоже, что ощущение полной безысходности и острое желание немедленно свести счеты с жизнью, обязательные признаки храма душевного благоденствия, — разглядывая угрюмые фигуры святых по краям крыши, заметил он, — наверняка именно этот «развеселенький» склеп представлял себе Данте, когда придумал выражение — «оставь надежду всяк сюда входящий». [1]
— Не юродствуй, паскудник! — грубо оборвал говорившего его товарищ и, снова поправив что-то у себя под плащом, поплотнее запахнул его полы. — Расквакался он тут, как болотная жаба. Мнением твоим поганым, никто не интересовался, поэтому прикусил бы ты свой язык от греха подальше, а то мелешь попусту, да все не впрок. Шуруй себе спокойно да, помалкивай на ходу и то пользы больше выйдет, — крайне сердито добавил он и быстро зашагал к «развеселенькому склепу», не прекращая озираться и напряженно прислушиваться.
В вязком мареве густого, непроницаемого тумана едва ли можно было разглядеть что-то дальше вытянутой руки. Однако путники уверенно двигались прямо к потаенному входу. Прорубленная прямо в монолите камня, да к тому же еще и надежно скрытая под толстым покрывалом мха и стеблей дикой ежевики, каменная дверь была найдена странниками без всякого затруднения.
Остановившись возле створки, один из них скинул капюшон и занес массивный кулак, намереваясь постучать.
Но делать ему этого не пришлось. Дверь, проявив неожиданную инициативу, будто по волшебству, распахнулась совершенно самостоятельно. Оба путника дружно опустили глаза. На пороге стояла маленькая, кругленькая персона женского пола в невзрачном, монашеском одеянии, сильно облегающем все выпуклые места ее фигуры. Очень старая, даже скорее древняя дама, обладала наружностью крайне безобразной. Морщинистая и согнутая в три погибели, с огромным крючковатым носом, кустистыми бровями и низким выпуклым лбом она, однако, смотрела на неожиданных гостей весьма надменно. Дерзко вздернув подбородок, ископаемая послушница, уперла руки в свои объемные бока и сощурив крошечные злобные глазки, грозно уставилась на путников. Ее сморщенные, напоминающие печеное яблоко губы презрительно искривились, а лоб и без того испещрённый глубокими, толстыми морщинами собрался в одну сплошную дугу. Глядя на монахиню, один из визитеров, тот что не откинул капюшона своего плаща поднес к губам кулак, старательно пряча в него хрипловатый смешок. В этой воинственной позе, старушенция сильно смахивала на давным-давно отслужившую свое сахарницу, кране свирепую и очень недружелюбную сахарницу.
— Велесовы сыны приветствуют тебя, добропочтенейшая невеста Христова святой обители великомученицы Филомены, да пребудет с тобою вечность… — начал было путник без капюшона, однако «свирепая сахарница» тут же перебила его самым беспардонным образом.
— Поди уж я и сама дотумкалась, что нечистые отродья Преисподней к нам на порог пожаловали, — с ненавистью прошамкала старуха и сплюнула под ноги путникам, — подите прочь отседовай и не смейте осквернять своей чернью святую обитель! — добавила она с нескрываемой злобой и принялась медленно затворять тяжелую дверь.
— И вам матушка, от всей души сердечное здрасте, — хохотнул путник, оставшийся в капюшоне. С притворной обходительностью отвесив старухе сразу три быстрых реверанса, он оперся на закрывающуюся створку плечом, не давая монахине захлопнуть ее перед ним и его товарищем. — Мы сюда не по собственной инициативе решили прогуляться. Заведение ведь у вас не того, знаете ли, характера, чтоб снова хотеть его посетить, — насмешливо добавил он.
— Ах, ты ж, паскуда бесовская, поганец окаянный, — чуть не задохнулась старуха гневом, — да чтоб тебе, шельме, пусто стало! И как только ты, гнилостное отродье, посмел бесноваться, а? Нехристь, ты поганая! — злобно шипя, клокотала она, брызжа бранными словами, как раскаленное масло обжигающими каплями, — вы оба, — монахиня указала на путников своим скрюченным шишковатым пальцем, — да как вы только осмелились, осквернить святую землю своей греховной скверной! Гореть вам в Геенне Огненной после Страшного Суда! — трясясь от ярости и невероятно пуча блеклые глаза, извергла проклятие злобная ископаемая развалина.
— Ух ты, вот это мастерство красноречия! Да вашему словарному запасу, милейшая леди, можно обзавидоваться! — издевательски восхитился путник в капюшоне, — столько прелестных эпитетов в свой адрес я не слыхал, пожалуй, со времен битвы на Калке! [2]— с притворным восторгом заметил он, — впору, матушка, вас записывать, чтобы не приведи господи, не запамятовать эдакий шедевральный образец ораторского искусства, — потешаясь над старухой, нагло заявил путник в капюшоне. — Вот вам крест, — он размашисто перекрестился, — буду носить присвоенные мне славные прозвища с гордостью и всем, и каждому непременно стану рассказывать, кто изволил меня наградить такими восхитительными прозваниями, — и чуть наклонившись вперед ласково заметил, — добропочтенная и безусловно благочестивая старица, позволь напомнить тебе, что гнев, аки ярость со злобою есть один из семи смертных грехов. Ira furor brevis est[3], кажется так говориться в Священном Писании, если мне память не изменяет… [4]
— О смертных грехах, прокля́тый ты нелюдь, я знаю, да поболее твоего! — зло перебив хама, отозвалась старуха. — Все они от нечистого, Владыки вашего и Отца! — припечатала она. Не переставая буравить путников свирепым взглядом, она снова попыталась захлопнуть каменную дверь, в напрасной надежде сдвинуть с места могучего визитера.
— Сестра Агата! — за спиной воинствующей монахини раздался неожиданно звонкий и мелодичный голос, — эти господа прибыли по личному приглашению инокини Варвары, — с мягким укором добавила звонкоголосая, — и к слову, инокиня уже давным-давно ожидает их у себя, — с нажимом заявила она древней послушнице.
Старая монахиня сердито выдохнула и нехотя, но все же посторонилась, пропуская путников внутрь. Тот что оставался в капюшоне, протискиваясь мимо грозной привратницы, откинул край своего балахона и лучезарно улыбнулся старухе. Игриво подмигнув ей, он совершенно непринуждённо продемонстрировал послушнице свои белоснежные, длинные клыки. Монахиня в ужасе вжалась в дверь и принялась неистовство креститься. Скороговоркой причитая молитву, она во все глаза пялясь на жуткого незнакомца.
— О, милейшая леди, не нужно так сильно волноваться, в вашем преклонном возрасте такие переживания крайне вредны для здоровья и даже, я бы сказал, опасны для жизни! — с напускной заботой заявил клыкастый — старой женщине и наклонившись к старухе, так чтобы та могла разглядеть его янтарно-красные глаза, еще раз широко улыбнулся ей.
— Матерь Божья Пресвятая, заступница, спаси и сохрани от бесовской силы, — затряслась от страха старая монахиня и, выставив перед собою огромный крест, болтавшийся у нее на груди, принялась креститься пуще прежнего, хрипло нашептывая против «бесовских сил» «Отче наш».
— Ох, наивная же вы моя, — продолжал веселиться клыкастый посетитель, — мы ведь все равно не вспыхнем праведным огнем, как бы вы ни старались призвать его на наши нечестивые головы! — добавил он, продолжая улыбаться и вдруг чмокнул престарелую монахиню в морщинистую щеку. Послушница от неожиданности выпустила из рук свой огромный крест и медленно поднесла пухлую ручонку к месту поцелуя наглеца, уставившись на него широко распахнутыми глазами.
— Настоятельница попросила меня сопроводить вас, чтобы вы не заплутали в лабиринте наших коварных коридоров, — пряча улыбку вежливо сказала подошедшая, совсем еще юная служительница святого места. — Прошу вас, господа, следовать за мною и… — молоденькая монахиня слегка замялась, — я была бы вам крайне признательна, если вы больше не станете демонстрировать нашим сестрам свою, так сказать ипостась, — вежливо попросила она, — некоторые из них крайне впечатлительны и могут впасть в беспокойство.
— Конечно, сестра, — очередная клыкастая улыбка озарила лицо наглого гостя, — любой каприз, за ваши гроши[5], — развязно подмигнул он молоденькой послушнице. Та в ответ снова вежливо улыбнулась и бесшумно заскользила по одному из темных коридоров обители.
— Обязательно было потешаться над бедной монашенкой? — раздраженно прошептал клыкастому его товарищ, — Варвара и так согласилась нас принять скрепя шестеренками, мы тут на птичьих правах, а ты вон что удумал — задирать да пугать ее питомцев. А коли нам и вовсе откажут, что тогда, а? Об этом, ты братец мой покумекал бы прежде чем баловаться? — зло отчитал он своего шаловливого спутника.
— Нам не откажут, — спокойно возразил клыкастый, — дражайшая тетушка прекрасно знает, чем может закончиться эта крошечная авантюра. Если наша очаровательная сестрица сцапает нареченную, то нам всем станет очень грустно, в том числе и драгоценным Варвариным монашенкам, поэтому отказывать не в ее интересах, — тут он прибавил шагу и поравнявшись с молоденькой провожатой поинтересовался у той, — скажите, сестра…
— Сестра Янина, — подсказала девушка гостю.
— Сестра Янина, — ласково улыбнулся клыкастый, — а у вас в обители все такие любезные, как сестра Агата? — с невинным видом спросил он, — поправьте меня, если я вдруг заблуждаюсь, но кажется невестам Христовым следует быть добродетельными и благочестивыми, как в деяниях, так и в помыслах! — не унимался наглый визитер, напрочь игнорирую злобное пыхтение товарища за своей спиной.
— Я прошу прощения за сестру Агату. Она ведь уже в довольно преклонных годах и, к сожалению, весьма подвластна слабостям своего характера, — мягко, словно расшалившемуся ребенку ответила монахиня.
— И греховным помыслам очевидно тоже подвластна… — с издевкой хмыкнул клыкастый.
— Мы пришли, — послушница остановилась у простой дубовой двери с бронзовой рукоятью, украшенной цветочным орнаментом. — Прошу вас, господа, проходите, — юная монахиня постучала в дверь и отворив ее, пригласила путников войти.
Внутри маленького кабинета разве что и умещались стол, два жестких стула для нечастых визитеров, да секретер, заставший, вероятно, еще эпоху первых Крестовых походов[6]. У секретера стояла инокиня — высокая, худощавая женщина, с жесткими чертами лица и тяжелым взглядом слегка выпуклых бледно-зеленых глаз. Обернувшись на звук отворяемой двери, она шагнула к столу и заняв положенное ей место, скрестила руки в замок под подбородком, строго глядя на вошедших.
— Благодарю вас, сестра Янина, — холодно проговорила инокиня. Взглядом указав молоденькой послушнице на дверь она дала понять, что желает остаться с посетителями наедине.
Стоило лишь створке закрыться за тихо вышедшей из кабинета монахиней, как перед инокиней на стол легло письмо. Она, стиснула и без того поджатые губы, распечатала его и принялась быстро читать.
— Полагаю, оно при вас? — закончив изучать послание, небрежно поинтересовалась инокиня, поднимая глаза на своих гостей.
— Да, мы принесли девочку, — сдержанно ответил один из них. Аккуратно отогнув полы своего плаща, он бережно поставил перед настоятельницей тяжелую плетеную корзинку.
Инокиня приподнялась со стула и заглянула в корзину.
— Тетушка… — путник, несший корзинку с ребенком, запнулся, наткнувшись на тяжелый взгляд настоятельницы.
— Госпожа инокиня, — продолжил за товарища клыкастый, — это…отродье, пока ему не минет тринадцать лет от роду нужно стеречь как можно надежнее и ваша обитель, на наш взгляд, самое подходящее для этого место. Крайне сомнительно, что Марана додумается искать свое черное семя в храме, тем более в этом, — сдержанно заявил он настоятельнице. — Когда же или если, — клыкастый крайне выразительно подчеркнул свое «если», — исчадию исполниться двадцать пять…
— В письме все изложено подробнейшим образом, — холодно отозвалась настоятельница, — не смею вас больше задерживать, — добавила она, давая понять своим визитерам, что аудиенция окончена, — сестра Янина, — негромко окликнула она, — проводите наших гостей к выходу, а потом я вас жду у себя.
Обратно путники шли в тягостном молчании и стоило им оказаться за порогом монастыря, как они с легким шипением растворились в клубах тумана, не оставив и следа от своего присутствия.
Инокиня, все это время стоявшая у окна, вернулась к своему столу и снова заглянув в корзину, нахмурилась, задумчиво поджимая тонкие губы. В дверь постучали и в кабинет вошла молоденькая монахиня, ранее сопровождавшая неожиданных посетителей обители.
— Отныне это — ваша забота, сестра Янина, — кивком головы настоятельница указала на корзинку, — и вам следует быть предельно осторожной при взаимодействии с этим…младенцем, он — настоящее порождение зла и порока, — добавила инокиня. Монахиня приблизилась к столу и, заглянув в корзинку тихонько охнула. Оттуда на нее пристально уставились два угольно-черных глаза.
— Прошу прощения, матушка, но разве же дитя повинно в слабостях плоти своих неблагочестивых родителей? — спросила она, внимательно разглядывая крошечное существо перед собою.
— Не о грехе прелюбодеяния я сейчас говорю, сестра Янина, — отозвалась инокиня, — это создание есть истинное порождение Мрака, плоть от плоти подлинная Тьма и вам, душе чистой и безгрешной, следует остерегаться. Обходитесь с младенцем предельно предусмотрительно, но не слишком усердствуйте, думаю никто не станет сожалеть, если с ним вдруг случиться некоторое несчастье.
[1] Отсылка к произведению «Божественная комедия» Данте Алигьери
[2] Битва на реке Калке 1223 года — сражение сил коалиции русских князей и половцев с монгольским войском под командованием полководцев Чингисхана Джебе и Субедея, состоялось 28–31 мая.
[3] Ira furor brevis est – гнев — кратковременное безумие.
[4] Именно это изречение в Священном Писании отсутствует, но в нем имеется упоминание семи смертных грехов.
[5] Гроши (устар.) — деньги
[6] Первый Крестовый поход 1096—1099