Машина мягко шуршала шинами по гравийке, приближаясь к массивным воротам дачного посёлка. За окном проплывали сосны, высокие и тёмные, словно стражи чужой, оберегаемой десятилетиями территории. Алиса смотрела на мелькающие стволы и чувствовала, как внутри медленно, но верно скручивается тугая пружина тревоги. Она любила природу, любила запах хвои и тишину, но эта тишина была обманчивой. За ней всегда скрывалось напряжение, повисавшее в воздухе дома Бориса Николаевича густым, спёртым облаком.
Дмитрий вел машину молча, лишь иногда бросая на жену быстрые, слегка виноватые взгляды. Он знал. Знал, чего ей стоят эти визиты. Алиса положила ладонь на его руку, лежавшую на рычаге передач, и чуть сжала пальцы. Холодные, несмотря на тёплый майский день.
— Всё будет хорошо, — негромко произнесла она, хотя сама в это не до конца верила. — Отработаем номер, поедим шашлыков и к вечеру домой. У меня правда горит проект, так что долго не задержимся.
Дима кивнул, благодарно улыбнувшись краешком губ, и припарковал машину у высокого кованого забора. Из-за калитки уже доносились голоса, звон посуды и аппетитный запах жарящегося мяса. Ворота были приоткрыты, и навстречу им, раскинув руки, уже спешила свекровь — Тамара Ивановна, маленькая, сухонькая женщина с вечно тревожными, как у побитой собаки, глазами.
— Димочка, Алисонька, приехали! Ну слава богу, а то Борис Николаевич уже заждался, ворчит всё утро, — зачастила она, обнимая сына и сдержанно целуя невестку в щёку. Поцелуй вышел сухим и каким-то формальным. — Проходите, проходите, все уже в сборе. И Павел с Зинаидой, и Катюша с ними, и Лидия Сергеевна заглянула на огонёк, давняя наша знакомая.
Алиса натянула на лицо вежливую улыбку и переступила порог. Дачный дом был большим, рубленым, с претензией на родовое гнездо. Внутри пахло старым деревом, коньяком и чем-то сдобным. В просторной гостиной с камином, облицованным грубым камнем, уже царило оживление. Дядя Павел, грузный мужчина с красным лицом и хитрой усмешкой, что-то громко рассказывал, размахивая шампуром, пока тётя Зинаида, дама с острой, как у галки, физиономией, сервировала стол. Их дочь Катя, тихая девушка лет двадцати одного, уткнулась в телефон в углу дивана, всем своим видом показывая, что она здесь исключительно по принуждению. И, наконец, Лидия Сергеевна.
Алиса сразу обратила на неё внимание. Женщина лет пятидесяти пяти, но ухоженная, с ярким, словно кукольным, макияжем и крашеными в пшеничный цвет волосами, уложенными в замысловатую причёску. Одета она была чересчур нарядно для шашлыков — в светлый брючный костюм и шёлковую блузу, источавшую аромат дорогих, чуть приторных духов. Она сидела в кресле Бориса Николаевича, что уже казалось кощунством, и томно улыбалась, когда Тамара Ивановна представила её как «давнюю подругу их семьи».
Сам хозяин дома, Борис Николаевич, отставной полковник с выправкой, не утраченной с годами, и тяжёлым, давящим взглядом, восседал во главе стола и курил трубку, не обращая внимания на недовольное покашливание жены. Он окинул Алису оценивающим взглядом, от которого ей всегда хотелось поёжиться, и прогудел:
— Явились — не запылились. Думал, раньше приедете, помочь Тамаре по хозяйству. А то она одна тут крутится, как белка в колесе, пока молодёжь дрыхнет.
— Пап, мы выехали в восемь утра, — попытался возразить Дима, но осёкся под взглядом отца. — Давай помогу мангал разжечь.
— Павел уже разжёг, без тебя справились, — отрезал Борис Николаевич. — Садитесь. По стопочке за встречу.
Застолье началось. Говорили о погоде, о ценах на бензин, о политике. Алиса почти не вслушивалась, машинально кивая и улыбаясь. Мыслями она была далеко — в проекте торгового центра, который горел красным дедлайном. Заказчик, нервный и капризный владелец сети бутиков, требовал очередных правок до завтрашнего утра, и Алиса понимала, что если она не сядет за ноутбук в ближайшие пару часов, то рискует потерять крупный контракт. Она работала ведущим архитектором в проектном бюро, и её удалёнка была не прихотью, а необходимостью, позволявшей ворочать серьёзными задачами. Для свекрови и свёкра это было пустым звуком, «баловством» и «рисовальнями», не стоящими и выеденного яйца.
Она дождалась, пока основная часть тостов стихнет, и, выбрав момент, мягко обратилась к свекрови:
— Тамара Ивановна, вы простите меня, ради бога. Мне нужно буквально на пару часов уединиться в дальней комнате. Правки срочные прислали, завтра сдача проекта. Я бы ни за что не стала, но...
Она не успела договорить. Вилка с грохотом обрушилась на край фаянсовой тарелки, заставив вздрогнуть всех сидящих за столом. Борис Николаевич побагровел и, сверля невестку взглядом, рявкнул так, что задребезжали хрустальные подвески на старой люстре:
— Какие могут быть дела, когда родственники пришли?! Ты в гостях или где? В этой семье чтут традиции, а не твои рисовальни! Приехала, будь добра, изображай радушие, а не бегай от людей!
Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Тётя Зинаида поджала губы и с торжествующим видом покосилась на мужа. Дядя Павел, наоборот, уткнулся в тарелку, делая вид, что его здесь нет. Лидия Сергеевна с интересом, словно редкую бабочку под стеклом, рассматривала Алису и переглядывалась с Борисом Николаевичем. Тамара Ивановна замерла с салатницей в руках, и по её лицу разлилась бледность. Катя оторвалась от телефона и уставилась на деда округлившимися глазами.
Дима сжал кулаки под столом и тихо, но твёрдо произнёс:
— Пап, это всего на час. Алиса доделает срочную работу и сразу выйдет к нам. Это правда важно.
— Яйца курицу не учат, — отрезал Борис Николаевич, даже не взглянув на сына. — Она будет сидеть здесь и изображать, что ей интересно. Мы не для того вас ждали, чтобы она за своим компьютером пряталась. Ишь, моду взяли — дела у неё. Дела у неё дома, на кухне, у плиты, а не корпеть над железкой. Поняла меня, Алиса?
Алиса медленно выдохнула. Пружина внутри скрутилась до предела, но она удержала лицо. Она опустилась обратно на стул и сцепила руки на коленях. Кровь прилила к щекам, но она нашла в себе силы улыбнуться, пусть и через силу.
— Поняла, Борис Николаевич. Простите.
Свекор удовлетворённо хмыкнул и потянулся к графину с коньяком. Разговор возобновился, но Алиса уже не слушала. Она поймала на себе быстрый, сочувствующий взгляд Кати и чуть заметно пожала плечами. Алиса наклонилась к мужу, делая вид, что поправляет салфетку, и шепнула ему на ухо так тихо, что он едва расслышал:
— Тут дело не в вежливости. Тут что-то другое. Я чую подвох.
Дима ничего не ответил, только чуть сильнее сжал её локоть под столом. Алиса же, откинувшись на спинку стула, принялась наблюдать. И чем дольше она смотрела на раскрасневшееся лицо свекра, на его масляный взгляд, обращённый к Лидии Сергеевне, на нервную суету свекрови и на слишком уж довольное выражение лица тёти Зины, тем сильнее крепло в ней убеждение, что за этим нарочитым семейным обедом кроется какая-то гадкая, далеко идущая игра.
Время тянулось мучительно. Застолье переросло в настоящее испытание. Тамара Ивановна, осмелев после второй рюмки сладкой наливки, завела старую песню, которая из раза в раз звучала на каждом семейном сборище:
— Алисонька, деточка, ну когда вы нас с дедом порадуете? Биологические-то часики тикают, вы уж пять лет женаты, а всё пусто в доме. Ни смеха детского, ни топота. Вон, Катюша и та пока не замужем, а ты уже возрастная, за тридцать перевалило.
Катя закатила глаза и снова уткнулась в телефон, а тётя Зина тотчас подхватила, словно только и ждала сигнала:
— Ой, Тамара, да какая там биология, когда карьера на уме! Сейчас девочки не о пелёнках думают, а о портфелях да должностях. Кукушка она, а не мать. Ей бы только денег побольше заработать, а семья — так, приложение.
Дима сидел с каменным лицом, но Алиса видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших вилку. Он молчал, задавленный авторитетом отца, и это молчание было красноречивее любых слов. Алиса поймала себя на мысли, что ей даже не обидно — скорее, тошно от этого лицемерия. Она перевела взгляд на свекра. Борис Николаевич подливал коньяк брату и заводил речь, которая показалась Алисе до странности наигранной.
— Ты, Дмитрий, должен понять простую вещь, — вещал он, не глядя на сына, а обращаясь словно ко всему столу, — земля и дом — это основа. Родовое гнездо. Его нужно держать в кулаке. А то развелось охотников до чужого добра, только и ждут, чтобы оттяпать кусок. Времена нынче смутные, кто вчера друг, завтра враг. Нужно решать вопрос с дачей, чтобы ни одна чужая душа на наше кровное рот не разевала.
Слово «чужая» прозвучало как выстрел. Лидия Сергеевна при этих словах благосклонно кивнула, промокнув губы салфеткой, а тётя Зина многозначительно посмотрела на Алису. Девушке стало физически дурно. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Сославшись на то, что ей нужно в уборную, она осторожно поднялась из-за стола.
— Вы уж простите, — пробормотала она, чувствуя слабость. — Голова что-то разболелась от духоты.
Борис Николаевич махнул рукой, точно отгоняя назойливую муху, и продолжил разговор с братом. Алиса, шагая к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались спальни и гостевые комнаты, проходила через гостиную. На столе, за которым ещё недавно сидели, стоял поднос с грязной посудой и салфетками. И тут, подчиняясь какому-то безотчётному импульсу, она вытащила из кармана телефон, быстро включила диктофон и аккуратно сунула его под матерчатую салфетку, свешивавшуюся с края подноса. Аппарат лёг в складках ткани, невидимый для посторонних глаз. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя выпрямиться и спокойно подняться наверх.
Заперев дверь в дальней спальне, она первым делом бросилась к окну и распахнула его, жадно глотая прохладный воздух. Затем достала смарт-часы, синхронизированные с телефоном, и надела наушник. Через приложение она в прямом эфире подключилась к диктофону. Голоса внизу были приглушёнными, но разборчивыми — гости и хозяева, видимо, думали, что она ушла надолго и осмелели.
Первым она услышала надтреснутый голос тёти Зинаиды, полный скрытого ехидства:
— Ну что, Боря, видел? Ни стыда ни совести у девицы. Бросила всех и ушла. И ведь Димочка наш перед ней на цыпочках ходит.
— Ничего, — раздался тяжёлый, уверенный бас Бориса Николаевича. — Недолго ей осталось скакать. Паша, ты всё подготовил?
— А то, — отозвался дядя Павел, и в голосе его слышалась довольная ухмылка. — Дарственная у меня в папке, все бумаги готовы. Только дайте отмашку, я предлог найду.
— Скажешься больным, — отчеканил Борис Николаевич. — Я под предлогом, что забочусь о внуках, которых эта карьеристка так и не родила, заставлю Димку подписать обратную дарственную. Он парень мягкий, надавим — сломается. А дачу на него я переписал сдуру, думая, что он семью создаст, родит наследников. А толку? Как была пустоцветом, так и осталась. Бесплодная карьеристка, возомнила о себе невесть что. Погоним поганой метлой, и дело с концом.
Алиса зажала рот рукой, чувствуя, как подступают слёзы ярости и обиды. «Бесплодная»! Если бы они только знали... Она машинально положила ладонь на свой ещё плоский живот. Десять недель. Она молчала только потому, что боялась сглазить, боялась давать новый повод для критики на раннем сроке. А они уже списали её со счетов.
Тут в разговор вступил новый голос — мягкий, вкрадчивый, с нотками капризной манерности. Голос Лидии Сергеевны:
— Боренька, милый, ты уж постарайся. Мне эти съёмные углы поперёк горла стоят. Я женщина не молодая, хочется на старости лет в своём домике розы разводить, а не ютиться в бетонной коробке. А дачка ваша — просто райский уголок. Обещал ведь.
— Лидушка, радость моя, — голос Бориса Николаевича стал почти елейным, — для тебя всё и затевается. Будет дача твоей. И Тамарка ничего не узнает, не бойся. Она у меня шёлковая.
— Уж двадцать лет шёлковая, — хихикнула Лидия, — с тех самых пор, как мы с тобой...
Дальше Алиса не слушала. Она отключила трансляцию и медленно опустилась на край кровати. Двадцать лет. Фотография в кабинете, которую она случайно заметила ещё в прошлый приезд, всплыла в памяти. Там молодой Борис обнимал смеющуюся Лидию, и надпись на обороте... Точно. «Моей Лидушке в ожидании нашего гнёздышка». Всё сошлось. Свекор не просто тиран, он лицемерный обманщик, годами водивший жену за нос. А ради своей пассии готов лишить сына крова и уничтожить собственную невестку.
Она сохранила запись и несколько минут сидела неподвижно, глядя на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. В висках стучало. «Значит, я бесплодная карьеристка? — прошептала она, и в голосе её не осталось ни капли страха, только ледяная, звонкая ярость. — Значит, выжить меня поганой метлой? Ну держитесь, Борис Николаевич. Вы даже не представляете, КАКИЕ у меня к вам теперь дела».
Она спустилась вниз с ангельской улыбкой на устах. Это была лучшая актёрская игра в её жизни. Увидев её спокойное, почти радостное лицо, Борис Николаевич удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Алиса, напротив, была сама любезность. Она накладывала еду, нахваливала воздушность бисквитного торта, испечённого свекровью, восхищалась новым сортом роз в саду и благодарила за гостеприимство так искренне, что тётя Зинаида поперхнулась чаем. Её покладистость усыпила бдительность. Свекор, размякший от коньяка и собственного превосходства, довольно крякнул и заявил во всеуслышание:
— Давно бы так. Наука пошла на пользу. Сразу видно, когда бабу в ежовых рукавицах держат.
Дима смотрел на жену с недоумением и тревогой, но она легонько толкнула его коленом под столом, давая знак молчать. Ей нужен был доступ в кабинет. И он вскоре представился. Дядя Павел поднялся и предложил брату выйти на веранду «перекурить мужские вопросы». Тамара Ивановна засуетилась, убирая посуду, а Алиса, покачав головой и сославшись на усилившуюся головную боль, спросила у неё таблетку. Свекровь, поглощённая хозяйством, лишь махнула рукой в сторону коридора:
— В кабинете у Бори, в верхнем ящике стола, там целая аптечка. Поищи сама, детка.
Сердце Алисы пропустило удар. Она скользнула в коридор и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, нырнула в приоткрытую дверь кабинета. Комната была обставлена тяжеловесно и мрачно: дубовые панели на стенах, зелёная лампа на массивном столе, охотничьи трофеи и запах табака. Она действовала быстро и без колебаний. Первым делом она выдвинула ящик стола, нашла аптечку, но вместо таблеток её пальцы нащупали другое — тонкую картонную папку с надписью «Дача. Документы».
Внутри лежал отпечатанный на принтере договор. Алиса пробежала его глазами, и кровь отлила от её лица. Это была обратная дарственная, датированная сегодняшним числом. Согласно этому документу, Дмитрий добровольно возвращал дачу отцу. Не хватало только подписи мужа. Рядом лежало заявление о снятии обременения, датированное задним числом. Ловушка, подлая и расчётливая. Загнать сына в угол, заставить подписать, а потом выставить их вон. Она сфотографировала каждую страницу на телефон.
Уже собираясь уходить, она бросила взгляд на книжный стеллаж. Взгляд зацепился за потёртый корешок книги «Герои Отечества». Что-то потянуло её. Она сняла книгу и раскрыла её. Оттуда, шелестя, выпал старый пожелтевший снимок. Молодой Борис Николаевич, с густой шевелюрой и лихими усами, обнимал смеющуюся Лидию Сергеевну, а на обороте всё тем же выцветшим фиолетовым почерком было выведено: «Моей Лидушке в ожидании нашего гнёздышка». Она сфотографировала и его, а затем аккуратно вернула снимок на место.
С улицы донёсся громкий смех — мужчины возвращались с веранды. Алиса выскользнула из кабинета. На кухне она перехватила Диму, который нёс вазу с фруктами из кладовки. Схватив мужа за локоть, она буквально втолкнула его в ту самую кладовку, заставленную банками с соленьями и крупой.
— Алиса, ты что, с ума сошла? Что за игры? — прошептал он, выпучив глаза.
— Тихо! Слушай сюда и не перебивай, у нас мало времени, — зашептала она, зажимая ему рот ладонью. Достав телефон, она сначала показала фотографии документов и снимка, а затем включила запись разговора.
Лицо Дмитрия менялось стремительно. Сначала на нём отразилось недоумение, потом шок, а потом — глухая, свинцовая ярость. Он слушал голос отца, говорившего «бесплодная карьеристка», «поганой метлой», «Лидочке достанется», и сжимал кулаки так, что побелели костяшки.
— Он хотел растоптать тебя, а нас оставить без всего... ради той крашеной куклы, — выдохнул он, когда запись закончилась. В его глазах стояли слёзы бешенства и боли. — Двадцать лет... Мама ничего не знает.
— Узнает, — жёстко ответила Алиса. — Но это потом. Сейчас главное — не дать им осуществить задуманное. Дима... — она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть ей в глаза. — У нас с тобой будет ребёнок. Я хотела сказать по-другому, в другой обстановке, но сейчас или никогда. Я беременна, десять недель. Либо мы прямо здесь даём им бой, отвоёвываем наше право на будущее, либо прячемся и терпим до конца жизни. Выбирай.
Дмитрий замер. В полутьме кладовки его глаза блеснули, и он, словно сбросив с себя многолетние оковы, глубоко вздохнул и крепко обнял жену.
— Бой. Прости меня, родная. Я был слепым и слабым. Но теперь я с тобой до конца. Я тебя не предам.
Когда они вернулись в гостиную, никто не заметил в них перемены. Разве что Катя, дочь Павла и Зинаиды, бросила на них долгий, задумчивый взгляд, но промолчала. Дмитрий занял место за столом и, наполнив рюмку, неожиданно громко постучал вилкой по бокалу, привлекая внимание.
— Хочу сказать тост, — начал он, и голос его звучал непривычно твёрдо и звонко. — За отца. За его мудрость и заботу о семье, о родовом гнезде.
Борис Николаевич удивлённо вскинул брови, но милостиво кивнул, принимая лесть. Дмитрий продолжал:
— Я сегодня шёл по участку и думал, как же здесь хорошо, как всё крепко и ладно сделано твоими руками, папа. И мне стало обидно, что мы так редко говорим о делах. Ты прав, корни надо беречь. У меня даже мысль появилась: а не привести ли все документы по даче в порядок окончательно, чтобы ни у кого и мысли не возникло покуситься? Ты бы показал мне бумаги, объяснил, что к чему. Мало ли что.
Глаза Бориса Николаевича алчно сверкнули. Он переглянулся с братом и Лидией Сергеевной, сидевшей с довольной улыбкой.
— Разумные речи, сынок, — прогудел он, поднимаясь. — Давно бы так. Пойдём в кабинет, покажу тебе кое-что. И ты, Паша, с нами, для солидности. И Лидия Сергеевна, как свидетель, пусть тоже присутствует. Поговорим по-мужски, при даме.
Алиса, не проронившая ни слова, поднялась следом. Когда Борис Николаевич заметил её в дверях кабинета, он нахмурился.
— А ты куда? Мы о серьёзных вещах говорить будем, семейных. Тебя это не касается.
— Касается, Борис Николаевич, ещё как касается, — спокойно ответила Алиса, проходя внутрь и прислоняясь к дверному косяку.
— Выйди вон, бабьё не лезет в мужские разговоры! — прорычал было свекор, но Дмитрий встал между ними.
— Нет, отец. Она останется. Она — моя жена и мать моего будущего ребёнка, так что не смей называть её «бабьём». И я нигде не подпишу, пока не услышу, что ты собираешься делать с дачей и на каком основании ты пригласил сюда Лидию Сергеевну.
Повисла тишина, которую нарушил лишь звон хрусталя в гостиной, куда Тамара Ивановна уносила оставшуюся посуду. Борис Николаевич побагровел до корней седых волос.
— Ты что себе позволяешь, щенок?! Я ради твоего же блага стараюсь! Мы с Павлом и Лидией Сергеевной, как другом семьи, решили, что будет правильно, если ты подпишешь дарственную обратно на меня. Для страховки. Времена неспокойные, молодые жёны бывают ветреные — сегодня есть, завтра нет. А земля должна остаться в роду. Лидии Сергеевне мы сделаем временную регистрацию, она за домом присмотрит. Так, Лидуш?
— Именно так, Боренька, — мурлыкнула та, не заметив, как изменилось лицо Дмитрия.
— Что ж, — Алиса отклеилась от косяка и вышла на середину кабинета, — это очень интересная схема. И очень подлая. Ты, Борис Николаевич, только что при свидетелях озвучил мошеннический план. И, как ты понимаешь, Дима ничего подписывать не будет. Но прежде чем мы уйдём, я хочу тебе кое-что показать. И кое-что подарить на память. Слышишь, Тамара Ивановна? Зайдите, пожалуйста.
Свекровь, которая уже несколько минут стояла за дверью, белая как мел, вошла в кабинет. Она всё слышала. Алиса же достала телефон и, выкрутив громкость на максимум, включила запись.
Кабинет заполнили голоса. «Бесплодная карьеристка... погоним поганой метлой... Лидочке достанется... Тамарка ничего не узнает... двадцать лет...» Каждое слово било, словно кнут. Лидия Сергеевна вскрикнула, зажимая рот рукой, и попятилась к окну. Дядя Павел попытался рвануть к Алисе, чтобы выхватить телефон, но Дмитрий мощным рывком заслонил жену и оттолкнул дядю так, что тот отлетел к книжному шкафу.
— Не трожь! — рявкнул Дима.
Когда запись закончилась, Алиса достала из кармана и швырнула на стол ту самую фотографию.
— А это вам, Тамара Ивановна. Полюбуйтесь на «справную хозяйку», которой ваш муж собирался отдать дачу, заработанную вашим общим трудом. Двадцать лет они делят ваше гнездо, пока вы борщи для них варите.
Тамара Ивановна дрожащей рукой взяла снимок и долго всматривалась в него. Потом подняла глаза на мужа, и в этом взгляде не было ни слёз, ни истерики — только холодная, бездонная пустота.
— Мразь, — произнесла она тихо и чётко. — Всю жизнь мне сломал. Вон из моего дома. Ты, твой брат, эта тварь... все вон.
— Тамара, это подделка! — заорал Борис Николаевич, наливаясь краской. — Ты кому веришь, мне или этой...
Но его перебил неожиданный, звонкий голос. Катя, которая тихо стояла в дверях и всё слышала, шагнула вперёд.
— Алиса не врёт, бабушка. Я слышала, как папа с дядей Борей шушукались на кухне, когда мы только приехали. Я думала, вы шутите про дарственную, а вы правда из-за деревянного сарая продали свою совесть.
— Катька, замолчи! — взвизгнула Зинаида, но было поздно.
Борис Николаевич оглядел присутствующих затравленным взглядом, хотел что-то крикнуть, но вдруг схватился за левую сторону груди и, захрипев, начал оседать на пол. Тамара Ивановна не бросилась к нему. Она стояла и смотрела, как он сползает по дверце шкафа. Поднялась паника. Павел кинулся вызывать скорую, Зинаида голосила, Лидия Сергеевна, воспользовавшись суматохой, выскользнула в коридор и бесследно исчезла.
Дмитрий обнял мать за плечи и вывел из кабинета. Алиса, задержавшись на секунду, взяла со стола папку с документами, постучала ею по столу, выравнивая бумаги, и сказала, обращаясь к лежащему на полу, посиневшему от приступа свёкру:
— А ведь я просто хотела поработать два часа, Борис Николаевич. Просто два часа. А вышло вон оно как. Ничего, «скорая» приедет. А дела... дела у меня теперь другие, поважнее ваших интриг.
Скорая приехала быстро. Бориса Николаевича, так и не пришедшего в сознание, увезли в реанимацию. Дядя Павел, оставшись в опустевшем доме, бегал по гостиной, рвал на себе волосы и поливал грязью сбежавшую Лидию, которая, как выяснилось позже, даже не позвонила, чтобы узнать о состоянии своего «Бореньки». Зинаида, забыв о своей лощёной важности, орала на мужа, виня во всём его глупость и жадность, но нарвалась на неожиданный отпор со стороны дочери. Катя, тихая и незаметная Катя, вдруг закричала на мать, выплёскивая всё, что копилось годами: о тотальном контроле, о запретах, о том, как её, словно вещь, таскали по этим фальшивым сборищам. Она выбежала на крыльцо, где Алиса и Дмитрий помогали Тамаре Ивановне спуститься к машине, и решительно заявила, что с родителями не останется ни минуты.
Тамара Ивановна сидела на ступеньках веранды, пока укладывали носилки в карету. Она отказалась ехать в больницу. Алиса опустилась рядом с ней, на холодный, прогретый за день камень.
— Я знала про Лидку, — тихо, будто сама себе, сказала свекровь. — Дура старая, терпела. Думала, уйду — пропаду, кому нужна. А ты смелая... Ты и Диму спасла, и себя. И правду эту горькую, да нужную вытащила. Простите меня, дети, за всё.
Алиса обняла её за плечи, и они долго сидели так, глядя, как вечернее солнце золотит верхушки сосен. Дмитрий стоял чуть поодаль и смотрел на свой некогда отчий дом, который теперь казался ему склепом, полным призраков лжи и обид.
— Мам, — сказал он, обернувшись, — мы не бросим тебя. Поедешь с нами. А с дачей пусть отец, если выкарабкается, делает что хочет. Мы вернём её ему официально. Нам чужого не надо, а тем более — политого грязью. Мы построим свой дом. Свой, понимаешь? Где будет пахнуть свежей выпечкой, а не нафталином лицемерия.
Спустя полгода всё изменилось. Алиса сидела на диване в их уютной, пусть и небольшой, квартире, обложившись подушками. Живот уже заметно округлился, и малыш внутри мягко толкался пяткой. В комнате, отведённой под детскую, пахло краской и свежим деревом — Дима сколотил кроватку и комод. Он получил повышение и стал главным инженером проекта, и теперь его голос в семье обрёл ту твёрдость, которой ему так не хватало раньше. Тамара Ивановна, расцветшая и помолодевшая, сняла квартиру по соседству и помогала с готовкой, свято соблюдая границы и обожая Алису. Катя, ушедшая от родителей, поступила в институт и часто забегала на чай, радуясь тому, что впервые в жизни может дышать свободно.
В тот вечер они сидели в гостиной: Дима читал инструкцию к радионяне, Тамара Ивановна вязала пинетки, а Катя помогала Алисе разбирать заказы, мечтая сама пойти в архитектурный. Телефон зазвонил, высветив номер, который все уже и не ждали увидеть. Звонил Борис Николаевич. После реанимации и долгой реабилитации он остался один в пустой даче. Униженный, осуждённый, покинутый любовницей. Он говорил долго и сбивчиво, просил прощения и умолял дать шанс «увидеть внука». Дмитрий слушал его с каменным лицом, а потом ответил спокойно и холодно:
— Ты хотел, чтобы у нас ничего не было. Ты своё отцовское слово превратил в грязь. Посмотрим на твоё поведение. Позвонишь через годик.
Он положил трубку и посмотрел на Алису. Она улыбнулась и взялась за ноутбук, чтобы отправить финальные правки по небольшому проекту, который взяла для души, пока была в декрете.
В этот момент на пороге комнаты возникла Катя с подносом чая. Увидев Алису, склонившуюся над экраном, она шутливо возмутилась, искусно подражая низкому, рокочущему голосу деда:
— Алиса! Какие могут быть дела, когда родственники пришли?
Все на мгновение замерли, а потом взорвались дружным хохотом. Смеялась Тамара Ивановна, смеялся Дима, заливалась Катя, и даже малыш в животе, казалось, издал одобрительный кульбит. Алиса, смеясь и вытирая выступившие слёзы, захлопнула ноутбук и поднялась, принимая из рук Кати кружку с горячим чаем.
— И правда, — сказала она, обводя взглядом родные, любящие лица, — ну их, эти дела, когда пришли РОДНЫЕ.
И стены маленькой квартиры, согретые этим смехом, были прочнее и надёжнее любого родового гнезда, построенного на лжи. Потому что любовь — вот что было их главным делом жизни.