В лето 1410-е от Рождества Христова, когда великий князь Витовт разбил тевтонов под Грюнвальдом и Литва стала свободной, в лесах близ Ковно случилось знамение. На месте, где за двадцать лет до того сожгли ведьму по имени Барбара Рудойть, остался обгорелый пень. Не от костра — от молнии, ударившей в тот миг, когда тело ведьмы рассыпалось в пепел. Пень был чёрным, с красными прожилками, и не гнил, не трескался, не покрывался мхом. А по пятницам, после заката, из него сочился дым, пахнущий ладаном и серой одновременно.
В пятницу 13 августа молодой охотник по имени Микас, преследовавший лося, набрёл на это место. Он хотел отдохнуть, присел на пень. В тот же миг из-под него вырвался голос — не мужской, не женский, а похожий на скрип старой сосны на ветру:
— Проси. Я отвечу. Но цена — один год твоей жизни за каждый вопрос.
Микас испугался, хотел перекреститься, но рука не поднялась. Он спросил:
— Кто ты?
— Та, кого вы сожгли. Барбара. Моя плоть сгорела, дух остался в этом пне. Я знаю всё — прошлое и будущее. Спрашивай, если готов платить.
Микас задумался. Он был молод, силён, ему казалось, что год жизни — невелика плата. Он спросил:
— Когда я умру?
Пень молчал минуту. Потом голос прозвучал ровно, без печали:
— Завтра, на рассвете.
Микас рассмеялся, встал, ушёл. Но ночью ему приснился сон: его сердце остановилось, и он упал на землю, не дойдя до дома.
Он проснулся в холодном поту. На рассвете, когда он выходил из леса, его сразил удар — не стрела, не болезнь, а внезапная слабость. Он упал, и сердце его не забилось снова.
Весть о смерти Микаса быстро разнеслась по деревне. Местный знахарь, старый Казис, вспомнил о пне и о том, что ведьму Барбару сжигали именно за то, что она предсказывала смерть соседям. Он пошёл к пню в следующую пятницу, поклонился и спросил:
— Будет ли неурожай в этом году?
Пень ответил: «Будет. Цена — год жизни». Казис пощупал свой пульс — он бился ровно. Он ушёл, но через месяц его нашли мёртвым в поле. Он умер не от старости, не от болезни — просто сердце остановилось во сне. Ровно через год после того, как он задал вопрос.
Но он умер не на следующий день, как Микас. Почему? Потому что спросил не о своей смерти, а об урожае.
Нашлись смельчаки, которые не верили. Молодой пастух Йонас спросил: «Станет ли моя жена рожать сына?» Пень ответил: «Да, через год. Но ты не доживёшь». Йонас не поверил, но через полгода его раздавила телега.
Кузнец Пятрас спросил: «Сколько лет я ещё проживу?» Пень сказал: «Семь». Кузнец прожил ровно семь лет и умер от камня в почке, хотя никогда не жаловался на здоровье.
Староста, человек рассудительный, запретил ходить к пню. Но страсть к знанию своего будущего оказалась сильнее страха. Каждую пятницу кто-то тайно пробирался в лес, задавал вопрос, получал ответ и умирал — не сразу, но в предсказанный срок. Срок был точен до дня.
Тогда староста пришёл сам, не спрашивать, а разрубить пень топором. Поднял топор, но рука замерла. Пень заговорил:
— Не руби. Я — не дерево. Я — память. Если убьёшь меня, проклятие перейдёт на тебя. Ты будешь знать каждый свой шаг вперёд, но не сможешь изменить ни одного.
Староста опустил топор.
Вскоре пень стал главным ужасом деревни. Люди обходили лес стороной, но пень сам притягивал взгляды. В пятницу, даже не подходя близко, некоторые слышали шёпот: «Спроси меня, спроси». Иные не выдерживали, шли, задавали вопросы о своих смертях и умирали в предсказанный срок.
Однажды пятнадцатилетняя девушка, Урсула, случайно села на пень, не зная о проклятии. В тот же миг она услышала голос:
— Ты спросила, коснувшись. Твой вопрос будет не по воле, но я отвечу. Ты умрёшь через три дня.
Урсула вскрикнула, побежала домой. Через три дня она споткнулась на лестнице, свернула шею и умерла.
Деревня взбунтовалась. Люди требовали сжечь пень заново. Обложили его хворостом, плеснули смолой, подожгли. Огонь полыхал до утра, но когда рассвело, пень стоял целым, только почернел сильнее. А из его трещин сочилась не смола — слёзы. Чёрные, маслянистые.
— Не пытайтесь, — сказал пень. — Я уже сгорела однажды. Меня не уничтожить. Только заставить молчать ценой новых жизней.
Священник из Ковно, отец Йозас, услышав о пне, пришёл в лес с крестом и святой водой. Он отслужил мессу прямо перед пнём, окропил его. Вода зашипела, но не испарилась — она впиталась в древесину, и пень заговорил голосом, в котором слышалась усталость:
— Я не демон, отец. Я — та, кого вы сожгли ложно. Моя бабка была ведьмой, но я — нет. Я лечила травами, а вы назвали меня колдуньей. Меня сожгли без суда, по доносу соседа, который хотел отнять мою землю. Моя душа не нашла покоя и осталась здесь. Теперь я отвечаю на вопросы, потому что меня спрашивают. Если бы никто не спрашивал, я бы молчала.
— Как тебя упокоить? — спросил священник.
— Нужно, чтобы кто-то добровольно взял на себя мою ношу. Сел на этот пень и сказал: «Я принимаю твою судьбу. Отныне я буду отвечать на вопросы, платя своей жизнью». Но кто на это согласится?
— Никто, — сказал священник. — Но я могу отслужить панихиду по твоей душе как по невинно убиенной.
— Не поможет. Я не в чистилище. Я в этом пне. Пока жива память о моей казни, я буду здесь.
Священник ушёл, ничего не сделав.
Пень продолжал существовать. Люди перестали ходить к нему, но иногда, в пятницу, они всё равно слышали шёпот. Некоторые не выдерживали и задавали вопросы. Каждый ответ стоил года жизни. Каждый год, украденный у спрашивающего, добавлял пню силы.
В 1422 году князь Витовт приказал огородить место частоколом и поставить стражу, чтобы никто не мог приблизиться. Частокол сгнил за год, стража разбежалась. Пень остался.
В 1503 году на месте того леса построили костёл. Пень залили бетоном. Бетон треснул. Костёл обветшал и рухнул. Пень торчал среди руин.
В 1965 году советские власти взорвали остатки пня динамитом. Взрыв разметал землю, но пень остался, только стал меньше и чернее. Его забетонировали заново и поставили бетонный столб. Столб через год покосился.
Говорят, что если в пятницу подойти к тому месту и приложить ухо к земле, можно услышать тихий голос: «Спроси меня, спроси». И если спросишь — он ответит. Но ответа лучше не знать.
В хронике литовского местечка Ковно есть приписка неизвестного писца: «Anno 1410, mulier Barbara falsa accusata combusta est. Spiritus eius adhuc in stipite manet. Qui quaesierit, respondebit; qui responderit, morietur. Nolite interrogare. Melior est ignorantia quam veritas» — «В лето 1410-е, женщина Барбара, ложно обвинённая, сожжена. Дух её до сих пор в пне пребывает. Кто спросит — ответит; кто ответ получит — умрёт. Не вопрошайте. Лучше незнание, нежели истина».
И до сих пор, если вы окажетесь в тех местах и увидите чёрный пень, не садитесь на него. Если спросите — он ответит. Если спросите о смерти — умрёте завтра. Если о другом — проживёте ровно столько, сколько скажет.
И никогда не узнаете, правильно ли было спрашивать.