В лето 1390-е от Рождества Христова, когда Англией правил король Ричард II, ещё не свергнутый Генрихом Болингброком, в лесу близ деревни Стоук-Лейси, что в Херефордшире, случилось знамение. В хижине ведьмы, казнённой годом ранее за то, что она отводила молоко от коров и насылала порчу на жернова, нашли странное окно. Оно было прорублено в стене, но выходило не на улицу — в глухую кладку соседнего амбара. Рамы не было, стекла не было, только чёрный проём в форме квадрата, из которого тянуло холодом, даже в самый жаркий полдень.
Староста велел заколотить окно досками. Доски не держались — наутро они лежали на полу, а из проёма вылетали сухие листья, хотя вокруг не росло деревьев.
Никто не придал значения, пока в ближайшее воскресенье не случилось первое чудо.
В полночь пастух, забредший в лес, увидел, что окно в хижине горит голубоватым светом. Он подкрался, заглянул. И увидел другую деревню. Такую же, как Стоук-Лейси, но с той разницей, что ведьму там не сжигали. Она сидела на крыльце, старая, улыбалась, а дети играли у её ног. Пастух позвал её по имени — Марджери. Она повернулась, посмотрела прямо на него и махнула рукой: «Иди сюда».
Пастух шагнул в окно — и исчез. Наутро его нашли лежащим под стеной амбара, за той самой кладкой, куда выходило окно. Он был жив, но не говорил, не ел, не двигался. Глаза его смотрели в одну точку, а на губах застыла улыбка.
— Он перешёл, — сказала его жена. — Он видел ихний мир. И теперь хочет только туда.
Следующим исчез кузнец, который решил разобрать окно ломом. Он вошёл в хижину в полночь, но не вернулся. Его нашли на том же месте, что и пастуха — у стены амбара, с такой же улыбкой. За ним — староста, который пришёл заколотить окно навсегда. Он тоже перешёл.
Деревня заволновалась. Священник отец Годфри обошёл хижину, прочитал молитву, окропил святой водой. Вода зашипела и испарилась, не коснувшись камня. Он заглянул в окно в полдень — за ним была только стена, грязная, сложенная из булыжника. Но в полночь он пришёл снова и увидел ту же картину: другую деревню, ту же ведьму, живую и невредимую, и людей из Стоук-Лейси, которые уже сидели у неё в гостях.
Отец Годфри не перешёл. Он перекрестился и ушёл.
— Это не рай, — сказал он прихожанам. — Это искушение. Дьявол показывает вам жизнь, которой не было, и манит к себе. Не смотрите в окно по ночам.
Но люди смотрели. Кто из любопытства, кто из тоски по умершим. Некоторые видели в том мире своих покойных родственников. Женщина по имени Алиса, потерявшая мужа в чуме, увидела его в окне, живого, здорового, работающего в поле. Она позвала его, он обернулся и сказал: «Иди ко мне». Она шагнула — и исчезла.
К концу месяца из деревни пропало семеро. Всех их находили у стены амбара, живых, но опустошённых. Они не реагировали на голоса, не ели, не спали. Они только улыбались и шептали: «Там лучше. Там нас любят».
Тогда отец Годфри решил заложить окно камнем. Собрали булыжники, песок, известь. Ночью замуровали проём. Наутро камни лежали на земле, а из окна, пустого и чёрного, доносился смех. Смеялась ведьма.
— Вы не можете закрыть дверь, — сказала она голосом, похожим на шелест листвы. — Потому что это не моя дверь. Это ваша. Вы открыли её, когда сожгли меня. Теперь она будет открыта всегда. Каждую ночь. И те, кто заглянет, увидят то, чего им не хватает. И уйдут ко мне.
Епископ Херефорда прислал монаха-экзорциста, брата Томаса. Тот три ночи провёл у окна, молясь и постясь. На четвёртую он вошёл в хижину один, без свидетелей. Что он там увидел — неизвестно. Но когда он вышел, волосы его были седыми (он был молод), а глаза — пустыми.
— Я видел её мир, — сказал он. — Там нет ни Бога, ни дьявола. Есть только она. Она стала всем. Деревья, дома, люди — всё это она. Те, кто перешли, стали её частью. Они не умерли, они растворились в её воспоминаниях. Она помнит каждую обиду, каждую несправедливость. И её мир — это отражение того, каким он мог бы быть, если бы мы не сожгли её.
— Как закрыть окно? — спросил епископ.
— Никак. Единственный способ — чтобы кто-то вошёл туда добровольно и остался навсегда, не переходя на её сторону. Но такой человек не может не перейти, потому что её мир — это иллюзия счастья. Кто войдёт, тот и останется.
Епископ приказал срыть хижину. Стены рухнули, но окно осталось. Оно висело в воздухе, квадратный проём, из которого тянуло холодом. Его завесили чёрным полотном, но полотно рвалось. Забили досками — доски гнили. Тогда вокруг окна построили стену, потом ещё одну, потом залили свинцом. Свинец треснул.
В конце концов окно накрыли каменным саркофагом и поставили сверху крест. Крест почернел, но окно перестало видеть.
В хрониках Херефорда сохранилась запись: «Anno 1391, fenestram veneficae non potuerunt claudere, sed obruerunt. Tamen dicunt, qui noctu ad eum locum accesserunt, se vidisse lucem sub saxo et audivisse risus. Monemus: nolite ire, nolite spectare, nolite transire» — «В лето 1391-е, окно ведьмы не смогли закрыть, но завалили. Однако говорят, что те, кто ночью подходил к тому месту, видели свет под камнем и слышали смех. Предупреждаем: не ходите, не смотрите, не переходите».
И до сих пор в Херефордшире, на месте, где стояла хижина, ничего не строят. Земля там чёрная, трава не растёт, а по ночам в воздухе висит светлый квадрат. Если вы увидите его — не подходите. Если подойдёте — не заглядывайте. Если заглянете — вы увидите деревню, где все счастливы, где никто не умирает, где старуха улыбается и машет рукой.
И вы шагнёте.
А наутро вас найдут у стены, с улыбкой, и вы уже не проснётесь.
Не потому, что вы умрёте. А потому, что вы уже будете там.
В мире, созданном из обиды и мечты.
В мире, где нет выхода.