Мама позвонила в воскресенье утром. Я ещё лежала в постели, таращилась в потолок и думала, что неплохо бы наконец купить нормальные шторы — те, что висели, пропускали свет как марля.
— Лен, ты не спишь?
— Уже нет, — сказала я и зачем-то посмотрела на время. Половина девятого. Милое дело.
— Приедь сегодня. Поговорить надо.
Я почувствовала, как внутри что-то нехорошо ёкнуло. Мама никогда не говорила «поговорить надо» просто так. Это не её стиль. Её стиль — приехать, накормить, между делом сказать всё что думает, и уехать с чувством выполненного долга. «Поговорить надо» — это уже что-то другое.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто приедь.
Ладно.
Я встала, сделала кофе, выпила его стоя у окна. За стеклом моросил дождь, соседский кот сидел на подоконнике напротив и смотрел на меня с таким выражением, будто знал про маму что-то, чего не знала я.
Мне тридцать четыре года. Маме — пятьдесят восемь. Мы с ней всегда были... скажем так, непростые. Не то чтобы плохие отношения, нет. Просто мама всегда точно знала, как мне надо жить, а я всегда точно знала, что она ошибается. На этом и держались.
Я приехала к обеду. Мама открыла дверь — причёсанная, в хорошем свитере, не в домашнем халате, как обычно по воскресеньям. Это меня насторожило ещё больше.
— Проходи, — сказала она и отступила в сторону.
В коридоре пахло чем-то печёным. На кухне на столе стояли две чашки и тарелка с пирожками. Я остановилась в дверях.
— Мам, ты пирожки напекла?
— Ну напекла. Садись.
Я села. Пирожки я трогать не стала — не потому что не хотела, просто почувствовала: сначала надо выслушать. Потом уже есть.
Мама налила чай. Поставила чашку передо мной. Сама тоже села, сложила руки на столе и посмотрела на меня так, что я невольно выпрямила спину.
— Я продаю квартиру, — сказала она.
Я не сразу поняла. То есть слова я услышала, они были вполне обычные, русские, каждое по отдельности мне знакомое. Но вместе почему-то не складывались.
— Какую квартиру?
— Эту. Где мы сейчас сидим.
Я посмотрела на стены. На окно с геранью на подоконнике. На холодильник, который гудел точно так же, как гудел, сколько я себя помню.
— Зачем?
— Затем, — сказала мама. — Я переезжаю к Виктору.
Вот тут я уже замолчала по-настоящему. Виктор. Я знала про Виктора — мама упоминала его пару раз, вскользь, как упоминают погоду или новости. Какой-то мужчина, познакомились на курсах акварели, ходили в кино. Я думала — ну, приятель. Думала — хорошо, что есть компания.
Оказывается, я недодумала.
— Вы... давно?
— Два года, — спокойно сказала мама.
Два года. Два. Я открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
— Мам, ты мне два года ничего не говорила?
— А ты бы обрадовалась?
Честный вопрос. Я прикусила губу. Нет, наверное, не обрадовалась бы. Я бы начала расспрашивать, выяснять, составлять своё мнение. Мама это знает. Мама меня знает, что и говорить.
— Он хороший человек, — сказала она. — Вдовец. Внуки есть, взрослые. Живёт в Подмосковье, дом у него там, с участком. Я туда и переезжаю.
— В дом. В Подмосковье.
— Да.
Я взяла чашку. Поставила обратно, так и не отпив. Смотрела на маму и пыталась уложить в голове картинку: мама, которую я всю жизнь знала в этой квартире, среди этих стен, с этой геранью — и вдруг какой-то дом, какой-то Виктор, какое-то Подмосковье.
— А квартира?
— Продам. Деньги поделю — часть себе, часть тебе.
— Мне не нужны деньги.
— Знаю. Но я хочу так.
Мы помолчали. Мама ждала. Я думала. За окном дождь усилился, и герань на подоконнике стояла такая зелёная на сером фоне, что было почти больно смотреть.
— Ты его любишь? — спросила я наконец.
Мама чуть улыбнулась. Совсем чуть, уголком рта.
— Да, Лен. Люблю.
Ладно. Это был, наверное, единственный ответ, против которого мне нечего было возразить.
Я взяла пирожок. С капустой, горячий ещё. Откусила. Мама смотрела на меня с каким-то выражением, которое я не умела читать — не тревогой, не виноватостью, а чем-то другим. Спокойствием, что ли. Как у человека, который давно принял решение и теперь просто ждёт, когда об этом узнают все остальные.
— Когда? — спросила я.
— В конце месяца хочу показать квартиру риелтору. Переехать — к весне.
Март. Значит, у меня было два-три месяца, чтобы привыкнуть к мысли, что маминой квартиры больше не будет. Что мама больше не будет в десяти минутах езды. Что звонить «заехать на минутку» — уже не получится.
Весело, что и говорить.
Я доела пирожок. Потом взяла ещё один. Мама налила мне ещё чаю, не спрашивая, — она всегда знала, когда мне надо.
— Ты обиделась, — сказала она.
— Нет.
— Лен.
— Не обиделась, — повторила я. — Просто... ты могла раньше сказать.
— Могла. Но сначала хотела сама понять.
И правда. Я бы на её месте, наверное, тоже сначала сама разобралась. Мы в этом похожи, хотя признавать это вслух мы обе не любим.
— Он знает про меня?
— Всё знает. Хочет познакомиться.
— А ты хочешь?
Мама посмотрела на меня.
— Я хочу, чтобы ты была рада за меня. Хотя бы немного.
К горлу вдруг подступил комок. Я уставилась в чашку.
Рада. Была ли я рада? Не знаю. Что-то во мне сопротивлялось — не из-за Виктора, не из-за дома в Подмосковье. Из-за чего-то другого, что я не сразу сумела назвать.
Мама всю мою жизнь была... константой. Она была на месте. Она была в этой квартире, с этим телефоном, с этой геранью. Она давала советы, которые меня раздражали. Она приезжала, когда не звала. Она знала, что я ем на завтрак и какой у меня характер. Она была мамой — в самом простом, базовом смысле этого слова.
А теперь она сидела напротив и говорила мне про любовь. Спокойно. Счастливо. Как человек, у которого есть своя жизнь — отдельная от меня.
И я вдруг поняла, что именно меня укалывало.
Моя мама жила. По-настоящему, для себя — жила. А я, тридцатичетырёхлетняя, всё ещё где-то в голове держала её как ориентир. Как берег, от которого можно оттолкнуться.
Берег взял и поплыл.
— Рада, — сказала я. И, как ни странно, это оказалось правдой — хотя бы наполовину.
Мама кивнула. Потом встала, поставила чайник ещё раз, и мы просидели на кухне ещё часа два. Говорили про Виктора, про дом, про то, как она познакомилась с его внуками. Мама смеялась — по-настоящему, не для виду. Я такой её давно не видела.
Уходила я уже в темноте. Мама вышла в коридор, подала мне куртку — как в детстве, привычным жестом.
— Приедешь на следующей неделе? Познакомлю вас.
— Приеду, — сказала я.
Она обняла меня. Крепко, по-настоящему. Я уткнулась носом в её плечо и на секунду зажмурилась.
— Всё хорошо, Лен, — сказала она тихо. — Правда.
Я вышла на улицу. Дождь к тому времени кончился. Шла к машине, думала про маму, про Виктора, про дом с участком, который я ни разу не видела.
Достала телефон, хотела вызвать навигатор, и тут увидела сообщение. От подруги Наташки, отправленное час назад, пока я сидела у мамы.
Я прочитала его один раз. Потом второй.
Потом просто стояла посреди мокрого тротуара и не могла сдвинуться с места.
Она написала три слова. Три коротких слова — и мой вечер, такой понятный и почти спокойный, разлетелся на куски. Потому что Наташка не ошибается. Никогда.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке — если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →