Жила у нас в Заречье Катерина. Дом у нее крепкий, еще дедовский, а вот женского тепла Бог не отмерил. Муж ее, царствие ему небесное, утонул, когда сынишке их, Витеньке, и пяти годков не исполнилось. Осталась Катя одна-одинешенька. Никакой родни, только руки натруженные да сердце материнское, которое ради кровиночки своей на любые муки готово.
Витенька рос мальцом смышленым, но уж больно к деревенскому труду не приученным. Катерина его жалела, от тяжелой работы берегла. Сама, бывало, на ферме спину надрывает, а придет домой - улыбается: «Учись, сынок, читай книжки, чтоб человеком стать, чтоб не в навозе всю жизнь ковыряться». И тянула она его, ох как тянула! Сама десять лет в одном зимнем пальто ходила, воротник так вытерся, что смотреть больно, а Витеньке то курточку новую на рынке в райцентре справит, то ботинки ладные.
Но главной опорой, кормилицей и, не побоюсь этого слова, подругой была у Катерины корова. Звали ее Майка. Батюшки, что за корова была! Глаза большущие, темные, добрые-добрые, так в самую душу и смотрят, а умная - ну чисто человек, только что сказать не может. Катерина с ней разговаривала, как с сестрой. Придет, бывало, в хлев после тяжелого дня, прижмется лбом к теплому Майкиному боку, и плачет тихонько, жалуется на усталость. А Майка вздыхает тяжело, сено жует и шершавым языком Катерине соленые щеки лижет. Успокаивает. Молоко у нее было сладкое, густое. Этим молоком Катерина и Витьку выпоила, и на базаре копейку выручала, тем и жили.
Шло время. Вырос Витенька, школу окончил и уехал в большой город, в институт поступать. Поступил. Радости-то было! Катерина на радостях на всю улицу пирогов напекла. Да только учеба та оказалась делом затратным. Первый год кое-как потянули: Катерина поросенка продала, картошку мешками сдавала. А на второй год пришла беда. После первого года его с бюджета сняли. Звонит как-то Витя матери на её старенький кнопочный телефончик - она его в платочке на комоде берегла, чтоб только от сынка весточки получать - и говорит «Мать, платить за учебу надо. Если через месяц денег не переведешь - отчислят. А я тут в люди выбиваюсь, перспективы у меня, понимаешь? Не могу я обратно в деревню, в грязь эту...»
От этих слов у Катерины аж земля из-под ног ушла. Ночь она не спала. Я к ней на рассвете зашла - давление померить, она ж на голову жаловалась. Захожу, а она сидит за столом, на клеенке старенькой руки сцепила, бледная вся, как полотно, и смотрит в одну точку.
- Что случилось, Катюша? - спрашиваю, а саму аж в жар бросило от дурного предчувствия.
- Майку продавать буду, Семёновна, - отвечает тихо, а голос мертвый. - Покупатели с соседнего района приедут. На мясо забирают. Больше негде мне таких деньжищ взять, а Витеньке учиться надо.
Я как услышала, у меня аж тонометр из рук выпал. Майку?! Да как же так? Она ж ей как член семьи! Но разве ж материнское сердце переубедишь, когда ребенку помощь нужна?
В тот день, когда за Майкой приехала тяжелая грузовая машина, небо над Заречьем словно свинцом налилось. Моросил мелкий, колючий осенний дождь. Я пришла поддержать Катерину. Стоим мы у калитки. Во двор заезжает этот страшный железный кузов, от которого пахнет соляркой и чужой, холодной смертью.
Майка сразу всё поняла. Животные, они ведь чуткие, дорогие мои, они беду кожей чуют. Когда чужой мужик в грязной телогрейке накинул ей на рога толстую веревку и потянул к дощатому настилу кузова, корова уперлась копытами в размокшую землю. Она повернула свою большую голову к Катерине и издала такой звук... Батюшки, это было даже не мычание. Это был стон. Глухой, отчаянный, полный предсмертной тоски и непонимания: «За что ты меня отдаешь?».
Катерина стояла ни жива ни мертва. Она спрятала свои обветренные, покрасневшие от холода руки в карманы старой куртки, ссутулилась так, будто разом постарела на двадцать лет. По ее щекам текли слезы, смешиваясь с дождем, но она не издала ни звука. Только смотрела, смотрела не отрываясь, как Майку загоняют в темное нутро грузовика. Хлопнул тяжелый металлический борт. Взревел мотор. Грузовик медленно пополз по раскисшей деревенской улице, оставляя за собой глубокие колеи. А Катерина всё стояла у открытых ворот и смотрела ему вслед. Смотрела долго-долго, пока красный огонек не скрылся за поворотом. В тот момент мне показалось, что вместе с этой машиной из двора ушла сама жизнь. Катерина словно потеряла последнюю опору, ту незримую ниточку, что держала ее на этой земле.
Деньги она Витеньке отправила до копеечки. Перевод через нашу сельскую почту сделала, себе даже на буханку хлеба не оставила.
А спустя месяц Витя приехал на выходные. Пиехал на рейсовом ПАЗике из райцентра, вышел на остановке у сельпо. Я как раз там была, автолавку с девчатами ждала. Смотрю - идет наш студент. Сытый, лицо гладкое, уверенный в себе такой. Куртка на нем модная, а на ногах - белые-белые кроссовки. Идет, лужи брезгливо обходит, морщится.
Пришел к матери. Катерина вокруг него вьется, как пчелка: на стол мечет и грибочки соленые, и огурчики, и курицу запеченную достала. А он сидит, ногу на ногу закинул, и всё слова какие-то мудреные говорит: про «уровень жизни», про «перспективы», про то, какие у него там знакомые появились солидные.
- Мам, ну что у вас тут за глухомань, - говорит Витя, ковыряясь вилкой в картошке. - Грязь кругом, тоска. Я вот учебу закончу, большое дело начну, не буду копейки считать. Нормальной жизнью заживу.
Говорит, а сам на мать даже не смотрит. Стыдится он ее простоты, понимаете? Стыдится ее старой кофты, ее рук шершавых, избы этой с низкими потолками. Сидит и не замечает самого главного. Не видит, как осунулась мать за этот месяц, как посерела лицом, как глаза ее провалились. Не видит, что она кашляет глухо, надсадно, отворачиваясь к печке.
И, знаете, что самое страшное? Он даже не спросил про Майку. Не зашел в хлев. Не заметил пустого двора, где больше не мычит по утрам корова, не пахнет парным молоком и свежим сеном. Для него пропажа целой живой души, которая его выкормила, прошла бесследно. Поел, переночевал на чистых простынях, а утром уехал обратно. На прощание только щеку подставил для поцелуя и бросил: «Ну, бывай, мать, некогда мне рассиживаться».
К зиме Катерина слегла. Тяжело слегла. Сначала простуда вроде была, а потом перешло в воспаление легких. Да и сердце сдавать начало. Я к ней каждый день бегала с чемоданчиком своим. Приду, в избе холодно - печь-то топить у нее сил не было. Растоплю печку, дров принесу, поставлю уколы. Пахнет в комнате корвалолом, сыростью и безнадежностью. Катерина лежит под тяжелым лоскутным одеялом, маленькая стала, как подросток, дышит тяжело, с хрипом.
И всё ждет. Каждый день, милые мои, она вслушивалась в шум дороги за окном. Проедет сосед на старом УАЗике - она встрепенется, приподнимется на локтях: «Семёновна, глянь в окошко, не Витенька ли?». А в глазах такая надежда бьется, что смотреть невыносимо.
Соседка ее, Нина, каждый вечер заходила. Катерина ей свой старенький кнопочный телефон протягивает, руки дрожат:
- Ниночка, проверь, не звонил сынок? Может, я звонок не услышала? Может, кнопочку какую не ту нажала?
А Нина смотрит в экран пустой, губы кусает и врет, спасая материнское сердце:
- Да звонил, Катя, звонил! Говорит, экзамены у него сложные, готовится. Приедет, как только освободится.
А я-то знала, что не звонил он. Я сама ему звонила, дозвонилась еле-как. Говорю: «Витя, мать плоха. Приезжай, хоть на денек, повидаться надо». А в ответ ровный такой, спокойный голос, без капли волнения: «Валентина Семёновна, ну куда я поеду? У меня учеба, дела важные. Ну что вы панику разводите? Простудилась - так лечите, вы ж фельдшер. Нет у меня времени сейчас по деревням кататься». И гудки.
Знаете, если бы он накричал, если бы испугался - это можно было бы понять. Но это спокойное, холодное равнодушие, эта будничность, с которой он отмахнулся от матери... Это ударило сильнее любой пощечины.
Наступил январь. Крещенские морозы ударили сильные. Прихожу я к Катерине утром - укол сделать, поддержать сердечко. Открываю дверь, а в избе пусто. Кровать стылая. У меня сердце оборвалось. Куда она в такой мороз?
Выбегаю на крыльцо. Снежок ночью выпал, свежий, пушистый. И по нему - следы ног в старых валенках. Следы ведут к хлеву.
Бегу туда, дверь скрипит жалобно. Внутри полумрак, холодина лютая, пахнет прелой соломой, которая с осени осталась. И вижу я Катерину.
Она стояла у пустого стойла. Прижалась щекой к старой, отполированной коровьими боками деревянной перегородке. Рукой худой, прозрачной гладит это дерево, словно живое существо.
Я бросилась к ней:
- Катя! Катюша, милая, ты что удумала?! Замерзнешь ведь, смерть свою ищешь!
А она поворачивает ко мне лицо. Слезы на морозе уже ледышками на щеках начали застывать. Глаза ясные-ясные, но в них такая бездонная, черная пустота, что у меня слова в горле комом встали.
- Знаешь, Семёновна... - произнесла она едва слышно, голос шелестел, как сухой лист. - Я ведь только сейчас поняла... Майка-то моя... кормилица... она меня жалела больше, чем сын родной. Она, когда в машину шла, плакала. А он... он даже не вспомнил.
Сказала это - и начала медленно оседать на земляной пол. Я ее подхватила, кричу, зову на помощь. Кое-как мы с Ниной дотащили ее до дома, укутали, я все лекарства, какие были, пустила в ход. В больницу она ехать отказалась. Но разве ж лекарствами вылечишь душу, которая поняла, что принесла себя в жертву зря? Что отдала всё до последней капли, а взамен получила лишь холодный пепел равнодушия?
Катерина ушла тихо, во сне, через три дня. Лицо ее разгладилось, стало спокойным, умиротворенным. Витя на похороны не успел. Приехал через неделю. Зашел в дом, постоял посреди пустой комнаты. Попытался заплакать, да как-то не вышло у него - всё суетился, спрашивал, где документы на дом лежат, как бы их быстрее оформить. Я смотрела на него, на его чистые ботинки, на блестящие часы на запястье, и думала: вот он, твой успех, Витя. Построенный на слезах проданной коровы и на разбитом сердце матери. Стоит ли он того?
Дом Катеринин он продал быстро, каким-то дачникам. За бесценок отдал, лишь бы не возиться. Сейчас там высокий забор поставили, хлев старый снесли подчистую. Ничего не осталось, ни единой памяти. Только яблоня старая у калитки всё еще по весне цветет белым цветом, как фата невесты, а к осени роняет горькие, мелкие яблоки на землю, словно слезы.
Вот ведь как бывает, дорогие мои. Живешь, отдаешь всего себя без остатка, думаешь - ради будущего. А будущее это приезжает в белых кроссовках, морщится от запаха родного дома и говорит, что у него «нет времени».
Бывает сижу я вечерами, слушаю, как тикают ходики на стене, и думаю о Катерине. И всё не дает мне покоя одна мысль. Мы ведь, матери, сами часто виноваты. Сами стелем соломку там, где ребенку нужно бы споткнуться, чтобы боль чужую научиться понимать. Бережем от труда, от забот, всё на свои плечи взваливаем. А они вырастают - и по этой самой соломке прямо по нашему сердцу в чистых ботинках проходят. И даже не оглянутся.
Вот и думай потом, что страшнее - потерять всё нажитое или осознать перед самым концом, что животное оказалось человечнее твоей собственной кровиночки? А вы как считаете, милые мои?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.