Вот он идёт – мой смотритель, в синей куртке измятой, как старая газета

Вот он идёт – мой смотритель, в синей куртке измятой, как старая газета. Я уже знаю: сегодня будет «урок».

Видите ли, я вчера сменил окраску на лиловую с зелёными завитушками, прямо когда экскурсия школьников проходила. Дети визжали от восторга, а экскурсовод потеряла нить повествования и минут пять объясняла, что «такого не может быть, это игра света». Я добавил жёлтых пятен. Она замолчала, как пианист, забывший ноты посреди концерта.

Смотритель подходит с учёным видом. В руках – лакомство, но не обычное, а завёрнутое в бумагу. Ага. Значит, будет представление.

– Ну что, художник? – говорит он, присаживаясь у моего террариума. – Решил публику удивить?

Я принимаю цвет камня. Скромность украшает.

– Не прикидывайся. Я же вижу, как у тебя глаз подёргивается. Это ты от смеха сдерживаешься.

Проклятье, он научился меня читать, как метеорологи читают небо перед грозой.

Он разворачивает бумагу нарочито медленно. Там – сверчок. Но сверчок неправильный, бумажный, нарисованный! Я стреляю языком автоматически и получаю полный рот целлюлозы с типографской краской.

– То-то же, – смотритель хмыкает, как философ, доказавший сложную теорему жизни. – Будешь теперь знать, что с научными сотрудниками не шутят. Бедная Марья Ивановна до сих пор в методическом кабинете сидит, пересматривает всю зоологию.

Я сплёвываю бумажную гадость и смотрю на него одним глазом – второй уже вращается независимо, выискивая настоящую еду.

– Вот она, – он достаёт из кармана живого, звенящего красавца-сверчка. – Но сначала – извинения. Цветом.

Ох, как я его понимаю в эту минуту! Чувствую всей кожей своей переливчатой. Он же не злится – он «проучивает». А это значит, что ему не всё равно. Что он возится со мной, вредным, как с родственником, который пьёт из твоей чашки и врёт про погоду.

Я медленно, через силу, превращаюсь в образцово-показательного хамелеона: зелёный с коричневыми полосками. Учебник, иллюстрация номер три, скука смертная.

– Вот это другое дело, – кивает он удовлетворённо и подсовывает сверчка.

А я жую и думаю: завтра, когда он приведёт инспекцию, стану в клеточку. Синюю. Потому что равнодушных я не проучиваю. А его – буду. Всю жизнь буду.

Так, между прочим, и строится настоящая дружба – на взаимном педагогическом терроре.