«Когда слышишь топот копыт, думай о лошадях, а не о зебрах».
Нобелевский лауреат Теодор Вудворт.
Если лежать в аномальную жару поздней весны на боку под скамейкой в длинном коридоре клиники и получать удовольствие от холодящего бетонного пола, то можно видеть идущих к врачу людей. Даже не столько самих людей, а их ноги. Женские оформленные икры с подолом платья чуть выше колена в туфлях на каблуках и мужские ноги в джинсах и кроссовках звучали по-разному.
Уши кошки шевелились в такт шагам людей, четко различая звук каблуков туфель и подошвы кроссовок. Цок, цок, цок, как сильное стаккато и ширк, ширк, ширк, как шум крадущейся машины, не такой резкий и более вкрадчивый. Черная кошка запрокинула голову, наблюдая, как пара остановилась перед дверью в кабинет, потом отвлеклась и начала деловито вылизывать свой живот. Ей стало совсем не интересно, что перед дверью женщина стала настойчиво выговаривать молчавшему мужчине. Потом дверь открылась после стандартного «здрасьте» и вновь закрылась. Кошка выгнула спину, потянулась и тоже пошла в ту сторону.
В кабинете с отдернутыми занавесками было светло, тихо жужжал настольный вентилятор. Из открытой форточки доносилось чириканье воробьев. Врач – мужчина зрелых лет, сидел за столом в белом халате без колпачка с зачесанными назад седыми волосами, изборожденным продольными морщинами высоким лбом, лицом к посетителям, внимательно слушал сбивчивый голос женщины. В ее интонации он уловил нотки упрямства и желание оправдаться даже не перед ним, а, скорее, перед молчавшим рядом мужем. Деформация выбора и иллюзорная взаимосвязь присутствовали налицо.
- Спасибо Вам за участие и содействие, Сергей Александрович. Кто же знал, что сыну поставят неправильный диагноз. После его обследования мы были в шоке от услышанного…, эти специалисты…. - Она повернулась к мужу, ища поддержки. Тот в ответ согласно кивнул. Он не собирался прерывать монолог жены. Это была чисто ее инициатива – поместить сына в психиатрический диспансер через каких-то там знакомых.
И мужу было очень стыдно. Он пошел на поводу у непонятных ему эскулапов, позволив отправить сына в психушку.
Вот Сергей - это иное дело. Его друг нашел в себе мужество, оспорил чужой диагноз о шизофрении пациента, был принципиальный разбор в республиканском Минздраве. Настойчивые, а главное, убедительные аргументы известного в городе светилы поставили в этом деле точку. Но что можно делать дальше?
- Вы знаете, сын после возвращения из Базилевки замкнулся, ничего не говорит. Конечно, он обижен. И в первую очередь на меня. – Голос женщины прервался. Ее всхлипывания смешались со звуками когтей, царапающих дверь снизу.
- Простите. – Врач встал, обошел сидевших людей, открыл дверь, запустил всеобщую любимицу и сел на место. Кошка молнией запрыгнула на стол, понюхала раскрытый журнал, где и расположилась рядом по-хозяйски.
– Знакомьтесь, наша Марфа пришла.
Сергей Александрович одной рукой чесал ей за ушком, другой листал журнал, ища нужные записи:
- Вот. Вчера Ваш сын был у меня, мы с ним плотно поговорили.
При этих словах женщина обернулась к мужу с вопросительно вскинутыми бровями и упреком в глазах.
Муж никак не реагировал. Именно он вчера привел сына сюда, остался в коридоре и видел после долгого ожидания, как его Талгат вышел обратно с измененным сознанием и просветлевшим лицом. Жена ничего не знала. Уже наломала дров, хватит.
Хозяин кабинета продолжал говорить, будто ничего не заметил:
- У Вашего сына нет никакой латентной шизофрении, этот диагноз ошибочен. Обычное депрессивное расстройство. С чем это связано? Причин масса. Замыкание в себе. Нежелание выходить из своего маленького «я» в иные пространственные измерения. Может быть, ваша излишняя опека, может быть, негативный опыт с противоположным полом. Парню 27 лет, а он у вас до сих пор девственник.
При этих словах женщина вновь повернулась к мужу. На этот раз у нее непроизвольно открылся рот:
- Резван, почему ты мне ничего не…
Муж снова никак не отреагировал, только взглядом остановил жену.
- Что же нам делать, Сергей Александрович? Он никуда не ходит. После работы сидит дома в своей комнате за компьютером, либо читает книги. У него был очень хороший друг. Но он погиб в Сирии, поехал по контракту, хотел своим родителям дом купить после года службы там. С его смерти наш Талгатик еще сильнее замкнулся. Вы думаете, я не хочу внуков? Очень хочу! – Женщина говорила искренне. – Он у нас поздний ребенок.
Психиатр ее не прерывал. Сколько он слышал таких откровений, историй о непонимании, о нежелании слушать и слышать друг друга. О желании видеть в своих чадах продолжение себя, направлять их по пути своих неосуществленных надежд и мечтаний.
- Знаете, что Ваш сын - стопроцентный интроверт. Давайте отталкиваться от этой данности. А девушки дело наживное. Нужно постараться посмотреть на происходящее под другим углом зрения. Девственник? Очень хорошо. Значит, не бабник, за каждой юбкой гоняться не будет. Хочет найти свою вторую половину, чтобы на всю жизнь. С любовью, а не со страстишками. Понимаете. Я бы гордился таким сыном.
Женщина признательно закивала, в ее глазах появилась теплая благодарность.
Но тут в разговор вступил муж. Он попросил жену подождать в коридоре. Когда она вышла, два друга встретились глазами. У Резвана и Сергея был план. Очень хороший план.
Огромный джип с прицепом несся в гору, слева остался Николаевский пруд. За рулем сидел хозяин машины Игорь, бывший ветеран Афгана, рядом на переднем сиденье - худощавый симпатичный парень с развивающимися от приоткрытого окна черными кудрями до плеч, повязанными на голове ремешком. Задние сиденья вольготно занимали его отец и дядя Сергей.
Талгат любовался ожившим лесом возле дороги, вот-вот готовым распустить на ветках набухшие ярко-зеленые почки с розовой каймой по краям, вдыхал воздух и думал. Позавчерашний разговор с психиатром не выходил у него из головы. Отец буквально втолкнул его в кабинет врача, к которому совершенно не хотелось идти. И поначалу Талгат был настроен враждебно, желая больше отмалчиваться. Подумаешь, поставил правильный диагноз. Но вставший навстречу мужчина доброжелательно, обезоруживающе улыбнулся, крепко пожал протянутую руку, сел обратно в свое кресло и без обиняков сказал:
- Ты, знаешь, я ведь тоже интроверт, не люблю суету, толчею и всякие тусовки. Меня от них просто бесит и тошнит. Да, да.
Парень, настороженно смотревший до этого на человека в белом халате, проявил живейший интерес в глазах, вдруг расслабился на стуле, неожиданно для самого себя разоткровенничался. У них нашлись общие темы в разговоре. Во-первых - книги. Они сошлись в том, что повесть Чехова «Степь» и роман Селинджера «Над пропастью во ржи» об одном и том же. Там ведь о детях, в силу обстоятельств, обязанных вступать, может даже не по желанию, в подростковую, почти взрослую жизнь. Без поддержки.
- Согласись, Егорке было значительно трудней. Он пересел с брички на воз с тюками шерсти. И ему нужно было адаптироваться к совершенно посторонним людям. Да еще один из возчиков до него докопался. А вот Холден, как я полагаю, был в силу своих умственных способностей более изворотлив. Да у него и сестренка любимая была, с которой он пересекся. Родной человек всегда поддержит, пусть даже морально.
- Согласен. Но к Холдену недвусмысленно подкатывал какой-то взрослый тип – извращенец. – Сказав это, Талгат густо покраснел.
Он даже запнулся. Потом пересилил себя и добавил:
– Я не голубой. Просто…, просто…, - дальше его понесло в откровения: про свою девственность, про то, что мать настояла на его выборе профессии, и он сейчас вынужден быть МНСом в Академии наук. Хотя мечтал совсем о другом.
- О чем же? – Серые глаза Сергея Александровича неотступно следили за ним.
- Не знаю. – Талгат пожал плечами. – В детстве я хорошо рисовал. Очень люблю животных. Мать против того, чтобы мы с отцом заводили в квартире кошку или собаку.
Врач откинулся на спинку кресла:
– Это и сейчас можно наверстать, было бы желание. Понимаешь, твое личное желание и действие.
Тут они еще полчаса с удовольствием говорили о живописи. Разброс был полный, от Дали и Рубенса до русских передвижников и Ильи Глазунова. Парню совершенно не хотелось уходить от врача.
Сидевший молча за рулем Игорь произнес:
- Нурлино проезжаем. Через семь километров повернем направо в бывшую помещичью усадьбу. Там сейчас наркодиспансер. Захватим оттуда медсестру, она там зависимых кумарит, а потом доедем до детдома. Тут не долго. Он улыбнулся своим мыслям, включил радио, нашел нужную волну и начал подпевать земляку:
«Родина, еду я на родину, пусть кричат уродина, а она нам нравится…»
Сзади благодарно подтягивали отец и дядя Сергей.
Талгат тоже улыбнулся, закрыл глаза, начал вспоминать, как его привезли в Базилевку, поместили в двухместную палату, где его соседом на койке у противоположной стены оказался веселый тридцатилетний энтомолог Женя.
Они сразу нашли общий язык. Утром им кололи в задницу аминазин. От него все тело начинало кипеть изнутри. Кормили так себе. Но главное - общение. Евгения сюда упрятали родственники, от греха подальше. Насекомовед, как он сам себя называл, мог попасть под статью за злостное хулиганство.
– Видишь ли, Талгат, я не терплю дурости и подлости, от кого бы она не исходила. Мой непосредственный начальник с помощью школьников-волонтеров из гимназий наловил в наш бабочкарий целую тучу имаго - взрослых бабочек: крапивниц, репейниц, адмиралов, боярышниц, аполлонов. Они только на крыло встали от тепла. Ладно бы вредных бабочек типа капустниц, волнянок или листоверток. Дак нет же, именно этих, полезных, мастериц опыления.
- А зачем ему понадобилось столько бабочек? – Поинтересовался Талгат.
- Не знаю. – Женя шмыгнул курносым носом и пожал плечами. – Но догадываюсь. Кому-то решил продать и бабла срубить. Ну я их под утро с первыми лучами солнца выпустил. Ты бы видел, какой они тучей разлетелись.
От восхищения синие глаза Жени аж заискрились:
- Потом мой шеф наорал на меня, я ему дал по роже, а он накатал заяву в ментовку. Представляешь? Вот. Ну, поэтому я теперь здесь, кошу под психа. Срок-то поднимать не охота, пусть даже условный.
Талгат сочувственно кивал головой. Его восхитил поступок энтомолога.
В обед давали жидкий суп и снова кашу. Иногда из буйного отделения раздавались вопли. Слышались быстрые шаги санитаров. К ночи все стихало. Талгат и Женя делились откровениями из личной жизни. Каждый рассказывал о своем. Утром, когда отец должен был забрать сына домой, Женя сказал запомнившуюся фразу Талгату:
- По всем научным гипотезам, доказательствам и монографиям шмели так тяжелы и у них настолько маленькие крылья, что по законам аэродинамики они не должны летать. Но они этого не знают и летают. Врубаешься, младший научный сотрудник! Расправь крылья и лети!
Талгат и Евгений крепко обнялись, обменялись телефонами. Затем Талгат пошел к выходу вслед за отцом, который уже в машине попросил у него прощения. Сын не обижался на отца. Да и на мать тоже. А по прошествии недели отец отвел его к психиатру. И парень искренне удивлялся, как его мир на глазах начал совершенно неожиданно меняться, преподнося новые сюрпризы. Перед ним встала какая-то эксклюзивная реальность. Она немного смущала, но совершенно не пугала.
Джип тряхнуло на повороте. Открыв глаза, Талгат увидел, как они въезжают по петляющей дороге среди деревьев к нескольким дореволюционным зданиям, стоявшим даже в 21 веке так основательно и солидно.
Игорь кивнул на дома:
- Видишь, как раньше люди строили, на совесть. Красота.
Возле калитки и высокого забора замерла миловидная женщина лет сорока в черном кожаном плаще, белом газовом кашне на шее, с непокрытой головой. Ее короткие каштановые волосы искрились под лучами солнца медной проволокой, как и сережки в ушах. Талгата будто подкинуло. Он первым выскочил из машины, подал даме руку, помог ей сесть на переднее сиденье, затем прикрыл, не хлопая, дверь.
Женщина оценила галантность молодого человека мягкой улыбкой и нежно щебетала о своих делах с Игорем. Джип развернулся, вновь выехал на трассу, повернул направо, взревел мотором. Их ждали в детдоме. Отец подвинулся на заднем сиденье в середину, уступая место сыну. Сначала обалдело смотрел на него, потом повернулся к Сергею. Весь его вид вопрошал: «Ты это заметил?»
Сергей только одобрительно хмыкнул. Через двадцать минут они были на месте.
Дети разных возрастов моментально окружили тучей джип с прицепом. Как бабочки, подумал Талгат. Они наперебой здоровались с Игорем и улыбались до ушей. Видно было, что он тут частый гость. Подошел пожилой директор детдома с усталым лицом рабочей лошади, поочередно поздоровался со всеми взрослыми, включая длинноволосого парня. Началась разгрузка прицепа.
Подростки по команде женщин-воспитательниц понесли в здание четыре новеньких компьютера, затем несколько ящиков с сухофруктами, яблоками и апельсинами. У маленьких детей лица выражали полный восторг. Несколько девочек четырнадцати и шестнадцати лет стояли обособленно, сопровождая оживленную толпу меткими замечаниями.
Одна девочка с пшеничными волосами, убранными в косу, с открытым лбом, бирюзовыми глазами, среднего роста, в куртке и короткой джинсовой юбке не говорила ничего, только улыбалась краями губ и смотрела именно на Талгата, который тоже помогал вытаскивать ящики из багажника. Он сразу заметил ее, будто натолкнулся на взгляд, почувствовал, как забилось сердце, сделал серьезное лицо и стал смотреть по сторонам. Отдельно стояли Сергей Александрович и медсестра. Они что-то оживленно обсуждали.
Медсестра пристально посмотрела в сторону Талгата, затем ушла в одноэтажное здание администрации, стоявшее рядом с общим корпусом.
Оказывается, они должны были здесь переночевать. Талгату тут же захотелось узнать имя смотревшей на него воспитанницы, но он не знал, к кому обратиться. Всех гостей позвали в столовую. Там стоял накрытый к обеду стол. Пришлось мыть руки в умывальнике рядом с туалетом. Сушильный аппарат на стене не работал. На выходе ему опять попалась эта девушка, разглядывавшая именно его. Она держала в руках вафельное полотенце:
- Вытирайтесь, пожалуйста. – Голос у девушки был милый, хрупкий, с ломающейся хрипотцой.
Пока Талгат говорил «спасибо» и вытирал руки, ему очень хотелось спросить ее имя. Проклятая генетическая робость. Но девушка сама назвала свое имя:
- Настя.
- Очень приятно, я Талгат.
- Мне тоже. Вы музыкант? Обычно они носят длинные волосы.
- Не., нет. Я ху…, художник, - почти выпалил Талгат.
«Зачем я вру», - вспылил он молча на самого себя.
- О, значит, Вы умеете рисовать. – Девушка пытливо смотрела прямо в его глаза.
- Да. Сейчас я поем, а потом, если у Вас…, у тебя найдется шариковая ручка или карандаш и лист бумаги, то можно будет попробовать нарисовать твой портрет.
Девушка ярко вспыхнула, кивнула и метнулась по коридору в сторону детских комнат.
За столом отец спросил, о чем это сын разговаривал с девушкой.
- Так, ни о чем. Нарисую ее портрет. Она попросила. Если ты не против.
- Как я могу быть против. Ты в детстве прекрасно рисовал карандашом. Ладно, давай, кушай. - Отец сосредоточенно склонился над тарелкой, хлебал суп и молчал.
Талгат последовал его примеру. Он был сейчас благодарен отцу за сказанные слова.
Ее портрет он нарисовал за пять минут в пустом классе простым карандашом. Очень волновался, получится ли? Настя целую минуту восхищенно смотрела на свое изображение на бумаге. Потом она сорвалась с листком бумаги из класса. Через несколько секунд по коридору раздался топот множества ног.
Нет, это были не зебры. Куча детей вломилась в класс вместе с Настей, как табун маленьких жеребят. У каждого в руке был белый лист бумаги. Девичьи и мальчишеские лица.
– Нарисуй, пожалуйста, мой портрет. И меня. И меня. И меня. И много, много глаз: карих, серых, голубых, зеленых с райком.
Талгата, сидевшего за партой, окружали детские лица, полные надежды и предвосхищения появлением чуда, которое могло произойти от рук этого молчаливого, застенчивого парня с длинными вьющимися волосами.
- Хорошо, не толпитесь, садитесь за парты. – Он выдохнул воздух, взял из протянутых рук первый же лист, взглянул на стоявшую рядом Настю (сколько гордости в ней было за него) и принялся за дело.
Пять минут и портрет готов. Следующий. Садись рядом. Чуть-чуть улыбайся краешками губ, не шевелись, повернись к оконному свету, вот так. Шмель огромен и красив. А как он басовито жужжит. Он делает за секунду более 200 махов своими маленькими крылышками. И летит. Талгат выпал из времени. У него за спиной будто и впрямь выросли крылья. Он только жестом сажал на стул перед собой следующего маленького человека, или подростка, оценивал мимолетным взглядом и вдохновенно рисовал.
На цыпочках в класс по очереди зашли воспитатели, директор, Игорь, дядя Сергей, его отец и медсестра, сменившая деловой костюм на красивое оливковое платье. Дети показывали им свои портреты на белой бумаге, говорили шепотом добрые слова в адрес художника. Через час в руках появилась первая усталость.
Директор подвел итог:
- Ну ладно, хватит. Гостю надо отдохнуть. Что вы навалились на него.
Последней из класса выходила Настя. Она поцеловала Талгата в щеку, сама себя засмущалась и ушла. Потом он гулял по садовой аллее из лип с отцом, смотрел, как мальчишки играют в футбол, и все выискивал глазами среди девочек пшеничную косу и короткую джинсовую юбку синего цвета.
Ночью Талгат лежал на кровати в отдельной комнате. Долго не мог заснуть, ворочался, прокручивая в голове обрывки из прошедшего дня. Затем его сморило.
Проснулся он от того, что в низу живота его била током сладкая, горячая истома. Он увидел ниже своего пояса голову медсестры, ритмично поднимающуюся и опускающуюся в такт сильному биению своего готового выпрыгнуть сердца. Ее горячий рот клокотал вместе с языком. В следующую секунду женщина была уже сверху, туго обхватив ляжками его тело. Она умело направила окаменевшее естество парня в себя, склонилась к его уху и тихо прошептала:
- Милый, не вздумай кричать или царапаться, будь умницей, ты теперь уже мужчина. Ее вулканообразные движения становились все быстрее и неистовей.
Женским нутром она почувствовала приближение катарсиса, зажала ладонью его рот, заглушая вырвавшийся стон, полежала с минуту на нем, упираясь твердыми сосками в его грудь, после чего так же внезапно бесшумно исчезла за дверью.
Перед отъездом Талгат подарил Насте свой новенький сенсорный телефон. Девочка была на седьмом небе.
На следующий день в Уфе отец принес домой с улицы маленького, тощего котенка. Он вместе с сыном мыл его в ванной шампунем от блох, кормил фаршем на кухне и давал пить молоко с блюдечка. Черного котенка назвали Малевич. Мать не проронила ни слова во время демонстративных процедур.
Когда сын унес уснувшего на руках котенка к себе в комнату, она обняла мужа, заплакала и долго его не отпускала.
Оказывается, лежать на диване и наблюдать, как на твоем животе спит маленький комочек шерсти, сплошное удовольствие.
Талгат дотянулся до своего старого кнопочника, вибрирующего на письменном столе, увидел знакомый, родной номер подаренного телефона, услышал знакомый девичий голос: «Привет, это я, мы с классом приедем завтра в город в оперный театр», – и почувствовал такой прилив счастья, которого не ощущал до этого никогда.