Никита Хрущёв подошёл к ней на кремлёвском приёме, оглядел с ног до головы и спросил с укором: «Вы слишком красиво одеты. Богато живёте?»
Майя Плисецкая промолчала. Ответить правду она не могла.
Потому что правда была такая: великая прима Большого театра, звезда советской сцены, народная артистка СССР — втридорога покупала вещи у фарцовщицы по имени Клара. Ездила выступать в нетопленые клубы провинциальных городков. За копейки, ради единственной цели — накопить на Кларины наряды.
Вот такая была экономика советской красоты.
Плисецкая родилась в 1925 году в Москве, в семье, где искусство было воздухом. Мать — актриса немого кино Рахиль Мессерер. Отец — крупный хозяйственный чиновник, работавший на Шпицбергене руководителем угольной концессии и по совместительству исполнявший обязанности советского консула на острове.
Семья казалась образцовой по меркам эпохи. Отец — на хорошем счету. Мать — в искусстве. Дети растут в достатке.
Но это был 1937 год.
Отца арестовали. Обвинение — шпионаж. Скорее всего, следователям хватило одного факта: в 1934 году Михаил Плисецкий встретился со своим братом, который после революции эмигрировал в США. Одна встреча с родственником из-за границы — и судьба человека решена.
Отца расстреляли.
Майе было двенадцать лет.
Через месяц пришли за матерью. Женщину с грудным ребёнком на руках — её младшим братом — отправили в АЛЖИР. Это не страна. Это аббревиатура: Акмолинский лагерь жён изменников Родины. Специальное место для семей «врагов народа».
Мать вернулась только в 1941 году, незадолго до начала войны.
Майю от детского дома спасла тётя — Суламифь Мессерер, известная балерина Большого театра. Она взяла племянницу к себе, открыла ей двери в мир, который стал для Майи всем. Именно от тёти передалась любовь к балету, которая потом превратилась в судьбу.
Спустя годы Плисецкая спросила мать: почему в 1934-м, когда вся семья была в Норвегии, они не остались на Западе? Ответ был простым и страшным одновременно: «Если бы я только заикнулась ему об этом, он бросил бы меня с детьми в ту же минуту. Миша никогда не стал бы предателем».
Плисецкая написала об этом так: «Это был кодекс чести в эпоху наших обманутых отцов».
Дочь «врага народа» — с таким клеймом строить карьеру в СССР было почти невозможно. Тем не менее она стала примой Большого. Но за рубеж её долгие годы не выпускали. Железный занавес работал исправно. Максимум, что позволялось, — гастроли в социалистических ГДР, Венгрии и Чехословакии.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Пока советские чиновники решали, достаточно ли она благонадёжна для выезда, Плисецкая изобрела собственную систему выживания в мире, где красота была роскошью, а роскошь — преступлением. Она выступала везде, где платили. Копила. Несла деньги Кларе-фарцовщице.
Когда всё-таки разрешили гастроли на Запад, в её жизни появился Пьер Карден. Французский кутюрье, один из главных законодателей моды ХХ века, был покорён сразу. «С тех пор, как только она приезжала в Париж, я охотно одевал её в свои последние модели», — вспоминал он. Многие из них создавались специально для неё.
Но подарки заканчивались на советской таможне.
По возвращении в СССР у Плисецкой, как правило, отбирали всё — кроме одежды. Одежда не считалась ценностью. Это был, пожалуй, единственный советский таможенный просчёт, который обернулся для неё удачей.
Когда спустя годы Плисецкая начала преподавать в Германии и наконец стала хорошо зарабатывать, она вернула Кардену деньги за все наряды — до последнего сантима. Не вернула только за первое платье. Потому что оно было подарком.
В этом жесте — весь характер.
Среди её менее известных увлечений было коллекционирование курьёзных фамилий. Читая газеты, она первым делом смотрела не на заголовки, а на фамилии. Понравившееся аккуратно вырезала и вклеивала в специальную тетрадь. Результат впечатлял: Потаскушкин, Непейпиво, Продайвода, Зелепукин, Негодяев. Говорят, в этой привычке она была чем-то похожа на Гоголя, который тоже собирал чудные фамилии и находил им применение в своих пьесах.
Плисецкую часто спрашивали: почему не осталась на Западе? Возможность была. Не раз.
Её ответ всегда удивлял тех, кто ждал политических деклараций. Она говорила о сцене.
О сцене Большого театра.
«Перетанцевала я во всех престижных театрах мира. Но такой удобной, самой удобной во всём мироздании сцены, как в Большом, не было нигде. Когда перед выходом, стоя в кулисе, я с ознобом радости ожидала свою музыку… ещё три такта, ещё два, ещё один… чувство ни с чем не сравнимого счастья разливалось по всему моему телу».
Она называла сцену Большого одушевлённым партнёром. Разговаривала с ней. Благодарила. Говорила, что каждая щербинка на досках была ею изучена и обтанцована.
«Сцена Большого вселяла в меня чувство защищённости, домашнего очага».
После всего, что пережила эта женщина — расстрелянный отец, мать в лагере, годы под надзором, таможня, забирающая подарки — она нашла дом там, где меньше всего ожидаешь: в деревянных досках под ногами.
Плисецкая продолжала выступать до очень преклонного возраста. В 70 лет она танцевала «Аве Майю» на сцене. Не потому что надо. Потому что иначе не умела.
Она ушла в 2015 году, в возрасте 89 лет, во Франкфурте. Муж, композитор Родион Щедрин, написавший для неё «Кармен-сюиту» и «Анну Каренину», был рядом.
Хрущёв так и не узнал про Клару-фарцовщицу.
Да и неважно это теперь.