В 1901 году Святейший Синод сделал то, чего не делал уже почти двести лет. Отлучил человека от церкви. Не еретика в рясе, не самозваного пророка. Величайшего писателя России, автора «Войны и мира» и «Анны Карениной». Льва Николаевича Толстого.
Синод ожидал, что писатель склонит голову. Он не склонил.
Это не просто история о конфликте писателя и института. Это история о том, как один человек поставил зеркало перед самой мощной религиозной организацией страны — и та не выдержала своего отражения.
Задумываться о вере Толстой начал рано. Ещё в 27 лет, в 1855 году, он записал в дневнике мечту — основать новую религию, очищенную от мистики и обрядовости. Религию практическую. Не обещающую рай после смерти, а дающую покой и смысл при жизни.
Но молодость берёт своё. Дуэли, карты, Кавказ, любовные истории, потом семья, потом «Война и мир», потом «Анна Каренина». Философия подождала.
Духовный кризис настиг его на пике славы.
В конце 1870-х годов Толстой, уже всемирно известный, богатый, окружённый семьёй, вдруг обнаружил, что жить не хочет. Не в смысле бытовой тоски — в буквальном смысле. Он прятал верёвки и ружья, чтобы не поддаться искушению. Об этом он честно написал позднее в «Исповеди».
Выход он нашёл в Евангелии. Но не в том, которое читают с амвона.
В 1884 году вышел трактат «В чём моя вера?». Это была бомба замедленного действия. Толстой спокойно, методично, без истерики разбирал православное учение и показывал: то, что преподаёт церковь, — не Христос. Это церковная надстройка над Христом. Удобная, иерархическая, выгодная тем, кто наверху.
Иконы, посты, таинства, покорность светской власти — всё это, по Толстому, не имеет отношения к подлинному учению. Христос говорил о другом: не противься злому, прощай, люби ближнего, не клянись, не осуждай.
Просто. Неудобно. Невыполнимо для государственного института.
Церковь молчала. Сначала.
Труды по религиозной теме конфисковывались, тиражи изымались. Цензура работала исправно. Но Толстой продолжал. «Царство Божие внутри вас», «Что такое искусство?», «Воскресение» — в каждом произведении всё острее, всё прямее.
В романе «Воскресение», который выходил в 1899 году, он описал православное богослужение так, что у читателей перехватывало дыхание. Не от ужаса — от точности. Священник в золотом облачении, повторяющий заученные слова над равнодушной паствой. Обряд как спектакль. Бог — где-то очень далеко.
Некоторые критики писали, что Толстой «превзошёл себя в кощунстве». Философ Николай Бердяев считал, что писатель несёт ответственность за духовное разложение России. Протоиерей Иоанн Кронштадтский, один из самых почитаемых священнослужителей того времени, называл его Иудой и молился о его образумлении.
А у Толстого тем временем появлялись последователи.
«Толстовство» — так стало называться движение его единомышленников — распространилось по центральной России, на Кавказе, проникло за границу. Люди объединялись в коммуны, отказывались от мяса, от военной службы, пытались жить по принципам, которые Толстой считал подлинно христианскими. Среди тех, кто переписывался с Толстым и разделял его идеи о ненасилии, был молодой индийский адвокат Мохандас Ганди. Впоследствии он признавал: переписка с Толстым изменила его взгляды на сопротивление несправедливости.
Синод ждал до 1901 года.
Постановление об отлучении было составлено с юридической точностью. Толстой «лишился» права на православное погребение. Предпринятые попытки «вразумить» его описывались как безуспешные. Документ подписали митрополиты четырёх крупнейших епархий.
Реакция общества оказалась неожиданной для Синода.
Петербуржцы собирались на улицах. Студенты устраивали манифестации в поддержку писателя. На квартиру Толстого приходили сотни писем — люди поздравляли его с «освобождением». В некотором смысле это была правда.
Толстой ответил Синоду открытым письмом. Спокойным. Без горечи. Он подтверждал каждый из предъявленных ему пунктов — да, не признаю таинств, да, считаю догматы ложью, да, отвергаю церковную власть. И добавлял: именно поэтому отлучение воспринимаю спокойно.
Это был не бунт. Это было достоинство.
Последние годы он провёл в Ясной Поляне, продолжая писать, принимать посетителей со всего мира, вести переписку. В октябре 1910 года, в 82 года, он тайно покинул имение — по одной версии, не выдержав напряжения в семье, по другой — в поисках той простой жизни, о которой писал всю жизнь. Через несколько дней его настигла пневмония на маленькой железнодорожной станции Астапово.
Синод прислал старца — принять покаяние. Не успел. Или не пустили — до сих пор неизвестно.
Панихиду по Толстому православная церковь не служила. Не служит и сейчас. Постановление Синода 1901 года официально не отменено. По церковным правилам, молиться за него нельзя.
Но вот в чём ирония истории.
Человек, которого отлучили за отрицание обрядов, был похоронен без всяких обрядов — и это стало одним из самых трогательных погребений в русской истории. Тысячи крестьян, студентов, рабочих шли за гробом через лес к Ясной Поляне. Молча. Никакого духовенства, никаких песнопений.
Только люди. И тишина.
Зеркало, которое он поставил перед церковью, не разбилось. Оно стоит до сих пор.