Пятнадцатого апреля 1920 года, около трёх часов дня, на тихой улице городка Саут-Брейнтри в штате Массачусетс прогремели выстрелы.
Двое мужчин напали на кассира и охранника обувной фабрики Slater & Morrill, которые несли зарплатную ведомость – почти пятнадцать тысяч семьсот семьдесят шесть долларов наличными.
Кассир Фредерик Парментер и охранник Алессандро Берарделли погибли. Нападавшие запрыгнули в автомобиль и скрылись. Рядовое, в сущности, преступление.
Одно из десятков подобных в послевоенной Америке. Но именно это ограбление запустило судебный процесс, который расколол весь мир. Через три недели, пятого мая, полиция задержала двух итальянских иммигрантов. Никола Сакко – тридцатилетний рабочий обувной фабрики. Бартоломео Ванцетти – тридцатидвухлетний торговец рыбой.
Оба – убеждённые анархисты. Оба при аресте имели при себе оружие. И вот тут начинается настоящая история. Америка 1920 года жила в страхе. Первая мировая закончилась совсем недавно.
В России победили большевики. По Европе катились революции. А в самих Соединённых Штатах анархисты устраивали взрывы – в июне 1919 года бомбы были подброшены к домам политиков и судей в восьми городах одновременно.
Страна была охвачена так называемой ‘красной паникой’. Иммигранты, особенно итальянцы с левыми убеждениями, вызывали подозрение уже самим фактом своего существования.
Сакко и Ванцетти оказались идеальными подозреваемыми. Итальянцы. Анархисты. С оружием. Полиции этого хватило.
Суд начался тридцать первого мая 1921 года в городке Дедхэм. Председательствовал судья Уэбстер Тэйер – человек, который, по свидетельствам нескольких очевидцев, в частных разговорах называл подсудимых ‘анархистскими ублюдками’.
Насколько беспристрастным мог быть такой судья – вопрос, который задавали многие уже тогда. Обвинение строилось в основном на показаниях свидетелей. Но показания эти были противоречивыми.
Одни свидетели уверенно указывали на Сакко и Ванцетти. Другие столь же уверенно заявляли, что подсудимых среди нападавших не было. Баллистическая экспертиза, проведённая по стандартам того времени, тоже не дала однозначных результатов.
Защита настаивала на алиби. Сакко утверждал, что в день ограбления находился в итальянском консульстве в Бостоне – оформлял документы для поездки на родину.
Консульский служащий подтвердил это. Ванцетти говорил, что в тот день торговал рыбой в Плимуте, и несколько покупателей-итальянцев дали показания в его пользу. Но присяжные этим показаниям не поверили. Почти семь недель длился процесс. Четырнадцатого июля 1921 года вердикт: виновны.
То, что произошло дальше, не имело прецедентов. Дело двух итальянских рабочих вдруг стало мировым. Комитеты защиты Сакко и Ванцетти возникли в десятках стран. В Париже, Лондоне, Буэнос-Айресе, Москве и Токио прошли демонстрации. Рабочие объявляли забастовки.
Интеллектуалы подписывали петиции. Альберт Эйнштейн и Джордж Бернард Шоу публично выступили в защиту осуждённых. Почему? Потому что слишком многие увидели в этом процессе не правосудие, а расправу. Расправу над ‘чужими’ – иммигрантами, бедняками, инакомыслящими.
Дело перестало быть вопросом уголовного права. Оно стало символом. Шесть раз защита подавала ходатайства о пересмотре дела. Шесть раз судья Тэйер – тот самый – отклонял их. В 1925 году другой заключённый, Селестино Мадейрос, признался, что участвовал в ограблении в Саут-Брейнтри вместе с бандой Морелли, а Сакко и Ванцетти к преступлению непричастны.
Судья Тэйер отклонил и это. Девятого апреля 1927 года был вынесен смертный приговор. Последние месяцы перед казнью стали кульминацией протестов. Губернатор Массачусетса Элвин Фуллер назначил специальную комиссию для проверки дела. Комиссию возглавил президент Гарвардского университета Эбботт Лоуренс Лоуэлл.
Комиссия изучила материалы и пришла к выводу: суд был проведён справедливо. Это заключение вызвало ярость у защитников. Многие считали, что комиссия была подобрана из представителей того же истеблишмента, который и осудил двух итальянцев. Ванцетти перед казнью произнёс речь, которую потом цитировали десятилетиями. Он сказал, что их мучения – это их триумф.
Что никогда в жизни он не смог бы надеяться сделать столько для справедливости и понимания между людьми, сколько сделал сейчас, на скамье подсудимых. Двадцать третьего августа 1927 года Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти были казнены. Сакко было тридцать шесть лет. Ванцетти – тридцать девять. Семь лет они провели в ожидании этого дня.
Но история на этом не закончилась. В Советском Союзе дело Сакко и Ванцетти стало одним из главных символов ‘звериного оскала капитализма’. Улицы в их честь переименовали в Москве, Ленинграде и других городах.
Карандашная фабрика в Москве получила имя Сакко и Ванцетти. Для советской пропаганды двое казнённых анархистов оказались невероятно удобным аргументом – живым доказательством несправедливости западной системы.
А в самой Америке дело продолжало жить. Споры не утихали. Новые баллистические экспертизы проводились в 1961 и 1983 годах. Результаты оказались неоднозначными: экспертиза 1961 года показала, что пуля, убившая Берарделли, вероятно, была выпущена из пистолета Сакко. Но критики указывали на возможную подмену улик за сорок лет хранения.
Ровно через пятьдесят лет после казни, двадцать третьего августа 1977 года, губернатор Массачусетса Майкл Дукакис подписал прокламацию. В ней говорилось, что Сакко и Ванцетти не получили справедливого суда и что ‘любое бесчестье должно быть навсегда снято с их имён’.
Это не было юридической реабилитацией в полном смысле. Дукакис не объявил их невиновными. Он объявил, что процесс был несправедливым.
Виновны ли были Сакко и Ванцетти на самом деле? Историки спорят до сих пор. Одни считают, что оба были невиновны. Другие полагают, что Сакко мог быть причастен к ограблению, а Ванцетти – нет. Третьи допускают, что оба участвовали в преступлении.
Консенсуса нет. И, вероятно, уже не будет. Но в одном сходятся практически все исследователи: суд над ними не был справедливым. Предвзятость судьи, противоречивые улики, атмосфера ‘красной паники’ – всё это превратило уголовное дело в политический процесс. И именно поэтому два имени – Сакко и Ванцетти – помнят спустя почти сто лет.
Не как имена возможных грабителей. А как символ того, что происходит, когда страх и предубеждение подменяют собой правосудие.