Доски проломились разом, длинной полосой. Треск был такой, словно рвут парусину сразу в десяти местах. И люди исчезли. Не один, не двое. Целый ряд, как нижнее звено в строю, ушёл вниз, и над ними сразу же сомкнулись чужие плечи.
Я стоял за прилавком артельной будки. Мне было видно поверх голов, потому что прилавок ставили высоко, чтоб удобней было подавать узелки. Толпа стала вдруг другой. До этого она дышала и качалась, как одно большое тело. А тут у неё стало много лиц, и все они смотрели не на меня.
Нас в будке было четверо. Я, старший от артели, и трое подмастерьев. Узелки лежали уложенные слоями, под рогожей, как поленницы. В каждом сайка фунтовая, кусок колбасы, вяземский пряник, мешочек со сластями, орехи, и сверху эмалированная кружка с вензелем государя и государыни. Платок ситцевый, красный с жёлтым, концы завязаны крепко. Я сам с вечера пробовал узлы пальцем. Узлы держали.
Пришли мы ночью. Сторож зажёг фонарь под коньком будки, и пока мы раскладывали, я слышал, как поле уже шумит. Шум был ровный, как от воды, бегущей по гравию. Никто из нас тогда не понял, что это значит.
К рассвету шум стал ближе. Старший приказчик от подрядчика прошёл мимо будок и сказал коротко:
– Не раньше десяти. По списку. Не суетись.
Я кивнул. У меня была артельная тетрадь, и в ней порядок раздачи: по сколько узелков подавать в минуту, чтобы не возникло свалки. Цифры были выведены чернилами, аккуратно.
К пяти утра толпа стояла уже у самого прилавка. Я видел картузы, платки, голые головы. Видел, как пожилой человек держал на плечах мальчика, и у мальчика на щеке был синий след, не знаю откуда. Видел бабу, у которой одной рукой был зажат конец платка, а другой она вцепилась в чужой рукав, не свой. Они смотрели в будку. Они смотрели, как один человек смотрит другому в карман.
Тогда и пошёл слух. Не от меня и не от соседней будки. Слух пришёл сбоку, сзади, оттуда, где я ничего не мог видеть. Кто-то сказал, что раздавать уже начали. Что подальше, у дальних будок, артельщики дают узелки своим, по знакомству. Что всем не хватит.
Я знаю, откуда это взялось. С вечера наши подмастерья пили пиво за стенкой будки, и кто-то из толпы это видел. И решил, что раз пьют пиво, значит, и узелки уже подают. Сколько лет потом я думал об этом пиве. Лучше бы они не пили.
Толпа сжалась. Она сжалась не сама, а потому что дальние ряды двинулись вперёд. Те, кто стоял у самой будки, стали кричать, но крик не уходил наружу, потому что снаружи никто не слушал. Снаружи давили.
Я взял узелок и сунул в первые руки. Я понял, что список и тетрадь больше не имеют значения. Подмастерья поняли то же. Мы стали выкидывать узелки, как из горящего сарая. По три, по четыре в раз. Узелки исчезали в толпе, и я даже не видел, в чьи руки они уходят.
Кто-то закричал не словом, а одним длинным звуком. Тогда я обернулся.
Слева от нас, шагах в тридцати, поле проломилось. Я уже сказал, треск был как от парусины. Там были ямы, оставшиеся после военных учений. Их присыпали землёй и накрыли досками. Доски ходили под ногами с вечера, я сам это слышал, когда обходил место. Но никто, никто из нас не подумал, что они могут пойти.
Они пошли. Сначала одна полоса, потом дальше, потом ещё. Сверху толпа не понимала, что внизу. Тех, кто упал, прижало сверху живыми. А живые сами уже не могли отойти, потому что сзади давили.
Я стоял с узелком в руке и не подавал. Я смотрел.
В соседней будке артельщик, я знал его, его звали Прохор, перелез через прилавок наружу. Я видел, как он стал поднимать упавшего. Толпа сошлась над ним за минуту. Больше я его не видел.
Будку нашу спасло то, что её поставили на возвышении, и доски под ней лежали крепкие. Я после слышал, что были будки, под которыми тоже провалилось, но это уже потом, в трактире у Сухаревки, мне об этом рассказывали. За что я ручаюсь, за то, что видел сам.
Я видел, как женщина пыталась поднять с земли свой узелок. Платок развязался, кружка эмалированная выпала и катилась под ногами. Она тянулась за ней. Не за хлебом, не за пряником, а за кружкой. Кружка была белая, с тонким золотым ободком и с вензелем. Она зашла под чужой сапог, и я больше её не увидел.
К семи стало тише. Не потому, что давка прошла. А потому, что тех, кто был у ям, уже не было слышно.
Потом приехали солдаты, потом подводы. Подвод было много. Я не считал, мне было не до того. Я смотрел, как с поля увозят. Кто-то рядом сказал, что раздачу всё равно велено продолжить. Я не поверил. Но к десяти раздачу действительно продолжили. К нам подошёл новый человек, не наш подрядчик, и сказал:
– По списку. Как было велено.
Я снова взял тетрадь. Чернила в ней не размылись. Карандашные галочки рядом с пустыми клеточками, где я не успел отметить выданное, стояли криво. Я водил пальцем по этим галочкам и не мог вспомнить, в какой момент я их ставил.
Газеты потом писали про число погибших. Цифры я помнил долго, но не повторю их здесь, потому что цифры в разных газетах были разные, и я не знаю, какая верна. Знаю только, что подвод было больше, чем я хотел сосчитать.
Кружек этих эмалированных, говорят, потом расходились по Москве как память. Я свою не взял. Мне дали, по артельному праву, и я взял. И в тот же день у Тверской заставы отдал её нищему мальчишке у трактира. Он смотрел на вензель и крутил кружку в руках. Я думал, пусть смотрит. Я уже насмотрелся.
С того дня, если у меня под ногой проседает доска, я смотрю не вниз, а вперёд. Туда, где толпа. Тогда, у будки, я тоже смотрел вперёд. И всё равно опоздал.