Тот день, 16 октября 1944 года, начался не с рассвета, а с гула. Артподготовка со стороны противника была такой плотной, что песок сыпался с потолочных жердей наблюдательного пункта. Лев Боков, командир подразделения, сидел под тремя накатами в двухстах метрах перед передним краем (там, где любая огневая активность противника отдавалась во всём теле).
В его подчинении оказались двое: старший радист Иван, 1926 года рождения, с цепкими, как у ящерицы, повадками, и молчаливый молодой солдат Николай. Трое в блиндаже, похожем на гроб с амбразурой, и река Нарев за спиной.
Когда связь с батареей лопнула на самой критической точке (в момент, когда немецкие солдаты уже короткими рывками шли в низину среди бурых минных облачков), время для Бокова спрессовалось в дрожь катушки с проводом. Иван, не снимая каски, метнулся в ход сообщения, таща за собой провод, как паучок паутину. А через минуту Лев увидел столб дыма и огня у куста. Того самого куста, у которого перебегал Иван. Осколки взвизгнули где-то вверху, и от куста осталась только чёрная воронка в промёрзшей земле. И ничего, что напоминало бы о том, что здесь только что был Иван.
Николай, глядя на командира расширенными зрачками, молча ждал приказа. А Лев Боков, будущий геодезист, привыкший к тому, что линия (будь то топографическая съёмка в Якутии или оборванный провод на нейтралке) это судьба, рванул на бруствер сам. И тут же мир перевернулся: шнур плащ-палатки хлестнул за шею, и командир полетел вниз, считая затылком каждую жердь на стенке окопа. Это Николай, не долго думая, сдёрнул Бокова с линии огня.
Ссадина на голове кровоточила, на руке липла свежая кровь, но главное, что подняв глаза, Боков увидел, как его молодой радист, сбросив куртку, уже вываливался наружу. «Нет, ты тут сиди, а я пойду», - сказал Николай так, будто шёл поправить забор, а не туда, где только что от человека остались лишь малые фрагменты. Командир был потрясён и благодарен одновременно.
Первый раз Николай вернулся с раной в ноге, но провод связал. Второй раз он добрался до обрыва, но там осколок, горячий, как уголь, ударил в плечо, прожёг ткань до ожога, и связист потерял сознание прямо на линии. Провода остались лежать в пыли, не соприкоснувшись медными жилками.
Старшего сержанта Бокова тогда перекосило от злости и боли. Он сам перевязал Николая в крошечном окопчике (солдат потом очнулся: кость осталась цела, но рука почернела от жара) и понял одну вещь. Фронтовое братство это не пафос. Это когда ты в третий раз ползёшь по нейтралке, где любят бить свои же артиллеристы, приняв за «фрицев», и связываешь мокрые от крови концы проводов собственными зубами.
Боков бегал по той линии несколько раз. Он глубоко поранил руки: когда тянешь тонкую стальную жилу и вокруг дыбом земля, перед глазами всё плывёт. Но он знал, что где-то там, на батарее, не могли перенести неподвижный заградительный огонь ближе к своим (потому что не слышали «Сокола»). А «Сокол» это он, Лев, которого после войны нашли ещё пять наград, помимо ордена Славы III степени, и каждая отдавала в сердце той самой болью: запахом тола из разбитого хода сообщения, взглядом Николая перед прыжком из окопа и чёрной воронкой на том месте, где за секунду до этого был живой Иван. Он выжил. Дополз. Связал. Батарея ударила точно по немцам.
А потом, много лет спустя, работая в топографо-геодезической династии Боковых (где из десяти человек каждый знал цену линий и координат), старший сержант Лев Аркадьевич Боков часто вспоминал тот октябрьский плацдарм. Где два молодых бойца, Иван и Николай, научили его главному на всю жизнь: любая линия, будь то провод на нейтралке или сетка координат на карте, всегда держится на тех, кто рядом. Кто подставит плечо или даже полезет вместо тебя. И пока такие люди есть, работа будет сделана всегда.
Дорогие друзья, спасибо за ваши лайки и комментарии, они очень важны! Читайте другие интересные статьи на нашем канале.