Пятого мая в квартире семьи Громовых пахло гороховым супом и большим скандалом. За окном, назло синоптикам, вовсю светило солнце, обещая шашлыки и цветы, но на кухне царил настоящий арктический циклон. Вера, женщина с золотыми руками и железными нервами, только что зачерпнула половником пробу супа, как муж, Коля, произнес фразу, от которой ложка выпала из рук.
— Верунь, я тут маме перевел деньги… ну, те, которые с твоей карты. Тридцатник, — Коля старательно не смотрел жене в глаза, шаркая тапком по линолеуму. — Она говорит, ты у неё на ремонт машины в марте занимала. Крыша, говорит, на даче течет, а долг, сам понимаешь, платежом красен.
Вера медленно, с достоинством фокусника, который вытаскивает кролика из шляпы, положила половник на край кастрюли.
— Коля, милый… Ты сейчас серьезно? — голос её звучал тихо, и это было страшнее любого крика. — Ты просто взял телефон, даже не спросил меня, и нажал кнопку «кирдык семейному бюджету»?
— Ну мама же сказала…
— Мама сказала! — Вера аж крякнула. — Коля, тачка, на которую твоя мама клянчила деньги, была продана в феврале. Мы на эти деньги Лёшке за сессию платили. На каком транспорте она ездила, по облакам? Или у неё там летающая тарелка пробила крышу?
Коля покраснел до кончиков ушей, засопел. Он был хорошим сварщиком, верным мужем, но как только в дело вступала его мать, Нина Степановна, его мозг словно заливало бетоном.
— Мама — пожилой человек, ветеран труда, не могла она соврать, — буркнул он, пытаясь уползти в комнату к телевизору.
— Она, Коля, ветеран психологических диверсий, — тихо сказала Вера ему в спину. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? У нас Ленка на выпускной без платья останется? Ты пойдешь к своей маме и скажешь: «Мамуль, плати за наряды»? Или мы на пачке гречки до июня проживем?
Вера смотрела на свои руки — еще час назад они месили тесто, а теперь тряслись от обиды. Это чувство — когда твоя кровная зарплата, пропахшая краской и офисной суетой, уплывает к чужой женщине под видом «долга», знакомо каждой второй.
Шестого мая в восемь утра замок щелкнул. Нина Степановна, свекровь с лицом блаженной мученицы и хваткой опытного прокурора, вошла в квартиру без стука. Ключи у неё были — «на случай пожара, потопа и если вы вдруг решите закрыться от родной крови».
— Сладкие мои, а вы еще в постелях?! — пропела она, ставя на стол пустую авоську. — А в деревне уже коровы подоены! Я к вам по-быстрому, спасибо сказать, что долг вернули.
Нина Степановна была одета в плащ, стоивший как половина Вериной зарплаты, но при этом изображала из себя нищую странницу.
— Нина Степановна, — Вера вышла к ней в халате, даже не налив кофе. — Какой долг? Я у вас денег не брала. Мы в марте встречались раз, и то вы у меня три тысячи на якобы таблетки «цыганили». Я вам еще сдачу отдала!
— Ох, склероз, Верочка, — свекровь вздохнула, будто крест несла. — У меня всё записано. В блокнотик. — Она похлопала себя по сумке. — Но я не за этим. Давайте планировать, как Девятое мая встречать!
В этот момент из спальни выполз сонный Леша, студент, который умел спать даже под звуки перфоратора.
— Бабуль, привет, — зевнул он. — Планы отменяются. У нас режим выживания. Мать говорит, папа все деньги тете твоей отдал, а мы на мели.
— Это потому, что вы жить не умеете! — оживилась свекровь. — Вот я сейчас крышу подлатаю, и вам еще останется. Я, знаешь, какая экономная?
Вера смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри закипает то самое, уютное женское бешенство. Но она промолчала. У неё созрел план. Не злой, нет. Воспитательный.
Седьмого мая в доме Громовых наступила звенящая тишина. Вера перестала готовить. Она молча ходила на работу, молча садилась на диван и листала журнал «Сад и огород» с видом английской королевы.
— Мам, а где еда? — заглянул в холодильник голодный Леша вечером. — Там только пакет кефира, два огурца и мышь повесилась от тоски.
— Еда у бабушки, сынок, — спокойно ответила Вера. — Папа перевел все деньги бабушке на крышу. Крыша — это святое. Иди к бабушке, скажи «спасибо».
Коля, сидевший в кресле, заерзал.
— Вера, ну хватит, а? Ребенок есть хочет.
— Какой ребенок, Коля? Леше двадцать лет, он мужик. Пусть идет к твоей матери. Она ветеран труда, она накормит. Кстати, завтра «коммуналка». Я карточку заблокировала. Сказала в банке, что у меня её украли. Так что все вопросы к твоей маме.
— Ты с ума сошла? — вскинулся Коля. — Как мы будем платить?
— Коленька, — Вера сладко улыбнулась, — я просто следую твоей логике. Раз твоя мама решает, где моей зарплате лежать, пусть она и решает, как нам жить. Заодно и проверим, не течет ли у неё там чего. Звони, приглашай нас обедать. И завтракать. И ужинать. Нас четверо.
Тут нужно пояснить для тех, кто не в курсе: Нина Степановна была барыней жадной. Она могла отдать чужое легко, но своё — это святое. Поэтому, когда восьмого мая веселая и голодная семейка ломанулась к ней на обед, свекровь побледнела так, что слилась с бежевыми обоями.
Восьмого мая Нина Степановна пыталась закрыть дверь, но Леша, обладавший реакцией кота на вскрытие консервы, уже прошмыгнул внутрь.
— Бабуля, а что на ужин? — громогласно спросил он. — Я бы пельменей штук пятьдесят съел. И с майонезом.
— Лешенька, там… пост… кризис! — залепетала свекровь, загораживая холодильник телом.
— А чего это у вас «Мираторг» в пакете? — подключилась к разведке Ленка, младшая дочь. — Бабуль, а у вас вообще шоколадки «Алёнка» есть? А мы думали, вы бедствуете.
Вера чинно прошла в гостиную, села на диван и взяла пульт.
— Нина Степановна, мы тут посовещались. Сдаём нашу квартиру туристам на праздники, а сами поживем у вас. Две недельки. Денег-то нет, вы же их забрали. Коммуналку вы нам оплатите?
У свекрови открылся рот. Её крепость, где она пила чай из фарфора и смотрела «Сватов», рушилась на глазах.
— Как это — у меня? — заверещала она. — Я не согласна!
— Поздно, мамуля, — подал голос Коля. Он весь день чувствовал себя последним дураком, но идти против Веры он боялся еще больше, чем против мамы. К тому же, он хотел есть. — Ты деньги взяла — ты и корми.
Девятого мая утро началось с вопля Нины Степановны: пропали её сливки для кофе «из Финляндии». Леша выпил их прямо из пакета, закусив её юбилейным тортом «Прага», который она берегла для подруг.
— Это разорение! — кричала свекровь, бегая по коридору в бигуди. — У меня давление! Я сейчас упаду, и вы будете виноваты!
— Не упадете, — спокойно парировала Вера, завязывая платок. — Я сейчас вам давление померяю, Нина Степановна. А вы пока посчитайте по своему блокнотику. Если вычесть те три тысячи на таблетки, то вы нам еще пятьсот рублей должны остаетесь. Даже с учетом дырявой крыши.
— Какой крыши?! — взвизгнула свекровь, забыв про роль. — Нет у меня никакой течи! Шифер целый! Это я образно сказала!
В гостиной повисла тишина. Даже телевизор замолк.
— Не течет, значит? — медленно переспросил Коля, поворачиваясь к матери. — То есть ты нас обманула?
Нина Степановна поняла, что прокололась, и попыталась изобразить обморок, но Вера предусмотрительно подставила табуретку.
— Так, — Вера поднялась во весь рост, — сейчас идем на парад. Потом идем в кафе «Встреча». Платите вы, Нина Степановна. Это плата за обучение и моральный ущерб. Завтра вы переводите остаток денег на карту Коле. Ключи от нашей квартиры кладете на стол.
— А если я не отдам? — затравленно спросила свекровь.
— Тогда мы остаемся жить у вас. До июля, — нежно пообещала Вера. — Леша как раз мечтал научиться играть на электрогитаре. Я ему уже усилитель заказала. Будете вместе рок учить.
Вечером, когда семейство ушло, а Нина Степановна сидела в опустевшей квартире, пересчитывая съеденные продукты, она впервые за долгие годы задумалась о том, что играть в шахматы с невесткой — себе дороже.
Деньги вернулись на карту утром. До копейки.
Казалось бы, сказка со счастливым концом. Но если вы думаете, что бабушка наша сдалась, то вы плохо знаете ветеранов психологических войн.
Тринадцатого мая в почтовом ящике нашли конверт. Плотный, официальный, с надписью «В отдел судебных приставов (копия)». Коля побледнел, Вера рассмеялась.
— Она решила переплюнуть Стивена Кинга по части ужасов, — сказала Вера, вскрывая конверт.
Внутри оказалась бумажка, пожелтевшая, как зубы старого курильщика. Расписка. Оформленная в лихие девяностые.
«Я, Петр Семенович (папа Коли, царствие небесное), взял у жены своей, Нины Степановны, сумму, эквивалентную половине стоимости квартиры, для развития бизнеса по продаже польских кастрюль. Обязуюсь вернуть с процентами».
— Твоя мама, получается, требует половину нашей двушки? — удивилась Вера.
— Выходит так, — прошептал Коля. — Это же папина подпись. Настоящая.
— Коля, срок давности по таким бумагам вышел еще в году 2002-м, когда мы с тобой танцевали на дискотеке. Но знаешь что? — Вера накинула куртку. — Играть в поддавки мне надоело. Будем бить её же оружием.
Через час Вера сидела напротив Нины Степановны, которая разыгрывала из себя королеву Елизавету.
— Ну что, Верочка? Собирайте вещи. Скоро я буду жить в Комарово, а вы в общаге, — пропела свекровь.
— Нина Степановна, — Вера выложила на стол старую тетрадку в клеточку, перетянутую резинкой. — Это ваш «блокнотик». Вы его когда забыли у нас в прошлом году. Там есть записи.
Вера открыла страницу.
— Август 1996 года. «Взяла у Коли и Веры три миллиона рублей на шубу из нутрии». Это по нынешнему курсу тысяч пятнадцать.
— 1998 год. «Купила стенку «Ольха» на деньги детей».
— 2001 год. «Заняла у невестки на золотой зуб».
Лицо Нины Степановны вытягивалось с каждой строчкой.
— Да это подарки были! — воскликнула она.
— Нет, Нина Степановна, — Вера пододвинула калькулятор. — Вы сами написали «В долг до получки». И так 22 записи. Если посчитать с индексацией инфляции, выходит, что это вы нам должны не половину квартиры, а целую трехкомнатную в центре. Плюс дачу в Подмосковье.
Свекровь хватала ртом воздух. Её собственный «архивный пыльный мешок» сыграл против неё.
— Ты… ты чудовище, Вера, — прошептала она. — У тебя нет души, одни цифры.
— Душа, Нина Степановна, у меня есть, — вздохнула Вера. — И сейчас она хочет предложить вам сделку. Вы рвете свою «кастрюльную» расписку. Я «теряю» этот блокнотик. Объявляется мораторий на взаимные финансовые претензии.
— И все? — не поверила свекровь.
— Нет, — улыбнулась Вера. — Завтра Вы приходите ко мне и моете окна. Всю квартиру. Потому что ветеран труда должен подавать пример чистоты. И мы идем пить чай с моими фирменными пирожками. Без денег. Просто так.
Финал. История о чистоте и справедливости
Четырнадцатого мая Нина Степановна, повязав косынку, терла стекла в гостиной. Ворчала, конечно. Говорила про радикулит. Но ворчала скорее по привычке, потому что Вера поставила перед ней чашку горячего чая и положила два кусочка того самого торта «Прага».
Коля подошел к жене и обнял за плечи.
— Вер, ты волшебница. Как ты её переиграла?
— Коля, — ответила Вера, глядя на чистое майское небо через вымытое свекровью окно, — с мамой твоей нельзя воевать. Её нужно загружать работой и пирожками. Она боится не отсутствия денег, а того, что о ней забудут. А когда руки заняты тряпкой, языку меньше воли.
В комнате раздался крик Нины Степановны:
— Вера! А у тебя рамы красить надо! Я завтра краску принесу. А то совсем запустили квартиру!
Вера и Коля переглянулись и рассмеялись.
Свекровь перешла в режим «полезной бабушки» — страшного и самого неуязвимого оружия в арсенале семейного счастья.
Никто никому ничего не должен. Кроме любви и чистых окон.