Он знал. Ему позвонили, предупредили, назвали имена. Но он всё равно сел в самолёт и полетел прямо в руки тех, кто уже поделил его кресло.
Октябрь 1964-го. Никита Сергеевич Хрущёв отдыхает в Пицунде, на черноморской даче. Рядом — Анастас Микоян, старый товарищ, человек, переживший и Сталина, и всё, что после. Воздух тёплый. Никакой срочности. Никакой опасности.
Но в Москве в этот момент уже идут другие переговоры.
Заговор созревал давно, аккуратно, по-советски терпеливо. Первым завербовали Семичастного — председателя КГБ. Того самого человека, который по должности обязан был докладывать первому лицу государства обо всём подозрительном. Вместо этого он докладывал заговорщикам о разговорах в Пицунде.
Хрущёв, располагая всем аппаратом государственной безопасности, прозевал то, что плелось у него под носом. Ровно так же, как когда-то Берия — всесильный шеф спецслужб — прозевал сговор против себя самого в 1953-м. История повторялась с пугающей точностью.
Спусковым крючком, по мнению многих историков, стала одна фраза.
Перед отлётом в Пицунду Хрущёв заехал на приём к президенту Индонезии Сукарно. Заехал неожиданно. Судя по всему, выпил лишнего. И произнёс что-то вроде: «Я уезжаю на отдых, но вернусь. Вот эту «центрапробку» выбью!»
Что за «центрапробка»? Аппаратчики, которые тормозили его реформы? Члены Президиума, которые не давали продавить очередную идею по сельскому хозяйству?
Те, кто готовил почву, услышали это иначе. Они поняли: либо сейчас, либо никогда.
Решили вызвать Хрущёва из отпуска. Поручили звонить Брежневу. Леонид Ильич, по воспоминаниям современников, вёл себя в те дни откровенно трусливо. Звонить не хотел. Долго тянул. В конце концов пересилил себя и произнёс в трубку: «Никита Сергеевич, приезжайте. Мы собираем Президиум».
Хрущёв не почуял подвоха.
А потом всё же получил предупреждение — оттуда, откуда не ждал.
Сыну Хрущёва, Сергею Никитичу, позвонил некий Галюков. Начальник личной охраны Игнатова, председателя Верховного Совета РСФСР. Галюков рассказал: готовится заговор, есть конкретные имена, есть план.
Хрущёв поручил Микояну встретиться с Галюковым. Тот встретился. Выслушал. Вернулся. И сказал: «Знаешь, Никита, это какая-то ерунда».
Это был, пожалуй, самый важный момент всей истории.
Потом, после отставки, Хрущёв так и не встретился с Микояном ни разу. Он понял: Анастас Иванович его предал. Или не предал — но точно не защитил. Промолчал в нужный момент, что по результату одно и то же.
Хрущёву было за семьдесят. И у него, судя по всему, была железная уверенность: его невозможно снять. Он — первый секретарь ЦК КПСС, он — Верховный Главнокомандующий. Страна, которую он вёл всё это время.
Историки потом рассуждали: что было бы, если бы он поверил Галюкову?
Можно представить такую картину. Хрущёв летит из Пицунды. Делает посадку в Киеве. Проходит на командный пункт Киевского военного округа. И оттуда, как Верховный Главнокомандующий, вызывает всех членов Президиума к себе.
Всё. Заговор рассыпался бы в тот же день.
Брежнев, когда ему доложили, что Галюков раскрыл карты, плакал. Буквально. Это зафиксировано в воспоминаниях Николая Егорычева, первого секретаря Московского горкома КПСС. «Всё пропало. Он нас всех арестует».
Но Хрущёв никому не позвонил. Сел в самолёт и полетел в Москву.
Когда приземлился — его не встретил ни один член Президиума. Это должно было насторожить. Не насторожило.
Заседание началось сразу.
Брежнев зачитал заготовленную речь. Говорил Хрущёву в лицо: авантюризм во внешней политике, дважды поставил мир на грань ядерной войны, принимает решения без обсуждения, делает политические заявления в одностороннем порядке. Отдельно — про звание Героя Советского Союза, которое Хрущёв присвоил египетскому президенту Насеру единолично, без голосования Президиума. В народе тогда пели частушку — ироничную, злую, точную по сути.
Хрущёв слушал. И сломался.
Попросил слово. Сказал, что благодарит товарищей за прямоту. Признал, что многое — справедливо. С частью обвинений не согласился, но уточнять не стал. И произнёс фразу, которая стала его личным итогом: «Если товарищи считают, что я должен уйти — я уйду. Я даже счастлив, что так происходит. Вот Сталин бы вас всех расстрелял. А я добровольно ухожу».
Это была правда.
Впервые в советской истории смена власти произошла без крови. Без расстрела, без ареста, без показательного процесса. Берию в 1953-м расстреляли. Конкурентов Сталина убирали методично и беспощадно. А Хрущёв просто ушёл.
Брежнев внёс предложение: персональная пенсия — 500 рублей. По тем временам деньги хорошие. Дача в Петрово-Дальнем. Машина.
Хрущёв попросил об одном — сохранить доступ к «кремлёвской кормушке». Официально она называлась столовой лечебного питания. Там можно было за символические деньги получать продукты высокого качества: икру, колбасы, дефицит, которого в обычных магазинах не было.
Человек, который управлял ядерной державой, просил сохранить ему доступ к хорошей еде.
Ему не отказали.
Следующие шесть лет Никита Сергеевич провёл на даче в Петрово-Дальнем. Занимался огородом. Надиктовывал мемуары на магнитофон — тайно, потому что КГБ следил. Записи потом были вывезены на Запад и изданы под названием «Хрущёв вспоминает».
В сентябре 1971 года его не стало. Некролог в «Правде» занял несколько строк.
Человек, который разоблачил культ личности Сталина, вынес его тело из Мавзолея, запустил первого человека в космос и едва не спустил курок в Карибском кризисе, — был отправлен на пенсию одним телефонным звонком от труса, которого сам же и продвинул наверх.
Он знал о заговоре. Ему сказали. Он не поверил — или не захотел верить. Потому что человек на вершине власти начинает думать, что вершина принадлежит ему по природе вещей. Что её невозможно отнять.
Именно это убеждение и делает такого человека уязвимым.