Я узнала её не сразу.
Стояла у плиты, помешивала суп, и когда в дверь позвонили — даже не дёрнулась. Решила: соседка снизу пришла за солью. Она всегда так — без предупреждения, с виноватым видом.
Открыла дверь и застыла.
На пороге стояла Катя. Моя дочь. С маленьким чемоданом, в светлом пальто, с тёмными кругами под глазами. Постаревшая. Или просто — другая.
Год. Целый год.
— Привет, мам, — сказала она. Тихо так. Как будто мы виделись на прошлой неделе.
Я, наверное, секунд пять просто смотрела на неё. Потом посторонилась.
— Заходи.
Вот и весь разговор для начала. Весело, что и говорить.
Она вошла, поставила чемодан у стены, огляделась. Я вернулась к плите. Руки делали своё — мешали, убавляли огонь — а голова не успевала за происходящим. Катя. Здесь. После года молчания.
Год назад она позвонила последний раз. Я тогда ещё не знала, что это последний. Говорили минут двадцать — ни о чём особенном, о работе, о том, что она хочет поменять квартиру. Потом — тишина. Сначала я думала: занята. Потом писала сама. «Как ты?» «Катюш, всё в порядке?» «Позвони, когда сможешь».
Читала. Не отвечала.
Я прикусила губу и поставила на стол две тарелки.
— Суп будешь?
— Буду, — сказала она.
Мы сели друг напротив друга. Я смотрела, как она ест. Медленно, аккуратно. Совсем как в детстве — всегда всё доедала, никогда не торопилась.
— Долго ехала? — спросила я.
— Три часа на поезде.
Значит, из Питера не улетала. Всё это время — в двух часах езды. Милое дело.
Я не стала говорить это вслух. Просто налила себе чаю.
— Ты надолго? — спросила я.
Катя подняла на меня глаза. Что-то в них было... не то чтобы виноватое. Скорее — усталое. Как у человека, который долго нёс тяжёлое и наконец поставил на пол.
— Не знаю ещё.
Ладно. Не знает. Принято.
Мы пили чай. За окном темнело. Я ждала, что она что-нибудь скажет. Объяснит. Год молчания — это всё-таки не мелочь. Но Катя молчала, смотрела в кружку, и я понимала: не сейчас.
Я постелила ей в её старой комнате. Там всё осталось, как было — я ничего не трогала, хотя несколько раз порывалась переставить мебель. Что-то останавливало.
— Спокойной ночи, — сказала она в дверях.
— Спокойной ночи, Катюш.
Я легла, уставилась в потолок. Дочь — за стеной. Живая. Вот и всё, что я знала. Почему приехала, что случилось, почему молчала — всё это оставалось за дверью её комнаты.
Слава Богу, что приехала. Но что-то внутри тихонько ныло: просто так не приезжают. После года молчания — просто так не приезжают.
Утром она встала раньше меня.
Я вышла на кухню — она уже сидела за столом с кружкой кофе и смотрела в телефон. Подняла глаза, кивнула.
— Доброе утро.
— Доброе, — я потянулась за кофемашиной. — Плохо спала?
— Нормально.
Я сделала себе кофе и села рядом. Не напротив — рядом. Не знаю почему. Наверное, чтобы не смотреть в глаза.
— Мам, — сказала она вдруг.
— Да?
— Я знаю, что должна была позвонить.
Я промолчала. Ждала.
— Я не могла, — добавила она. — Тогда не могла. Понимаю, что это звучит как отговорка.
— Звучит, — согласилась я. — Но я слушаю.
Она поставила кружку на стол. Посмотрела на свои руки.
— У меня всё рассыпалось. Сразу всё. Работа, Антон, квартира. Я просто... я не хотела, чтобы ты видела меня такой.
Антон — это её молодой человек. Три года вместе. Я его почти не знала — они приезжали один раз, на мой день рождения, два года назад. Тихий, вежливый, смотрел в телефон.
— Что с Антоном? — спросила я осторожно.
— Ушёл. Ещё в прошлом январе.
Январь. Как раз тогда она перестала отвечать.
— Катюш...
— Не надо, — она покачала головой. — Я не за этим приехала. Я уже пережила. Просто объясняю.
Я кивнула. Хорошо. Пережила. Молодец.
— А работа? — спросила я.
— Уволилась сама. Потом долго искала. Сейчас нашла, но в другом городе.
Вот тут я подняла на неё взгляд.
— В каком?
— В Москве, — она чуть помолчала. — Предложили хорошее место. Я согласилась.
Москва. Значит, ещё дальше. Значит, приехала не насовсем.
— Понятно, — сказала я.
— Мам, не делай так.
— Как?
— Вот так. «Понятно». Голосом, как будто я тебя предаю.
Я встала, поставила кружку в раковину.
— Я просто принимаю к сведению, Катя. Никакого голоса нет.
Она вздохнула. Я слышала за спиной, как она снова взяла кружку.
— Я приехала, чтобы поговорить. По-настоящему. Не поругаться.
— Я тоже не хочу ругаться, — сказала я.
И это была правда. Я не хотела. Я вообще не знала, чего хотела. Радоваться, что она здесь? Обижаться за год тишины? Расспрашивать? Молчать?
Что ж. Посмотрим.
День прошёл как-то... мирно. Неожиданно мирно.
Катя помогла мне разобрать антресоль — я давно собиралась, всё руки не доходили. Мы выносили коробки, смеялись над старыми вещами, нашли её школьные тетради. Она листала и морщилась.
— Зачем ты это хранишь?
— Не знаю, — призналась я. — Рука не поднялась выбросить.
Она посмотрела на меня как-то странно. Не сказала ничего, убрала тетради обратно.
Вечером смотрели кино. Катя выбирала долго, как всегда, — пересмотрела, наверное, весь каталог. Я уже почти задремала на диване, когда она наконец ткнула в экран.
— Вот это. Ты не смотрела?
— Нет.
— Тогда смотрим.
Я думала, что буду сидеть и думать о своём. Но фильм оказался хорошим, и Катя периодически тихо смеялась рядом, и к горлу у меня подступало что-то тёплое — не грустное, а именно тёплое.
Вот именно так я и скучала. По этому. По обычному вечеру на диване.
Когда фильм закончился, она потянулась и зевнула.
— Завтра расскажу тебе кое-что важное, — сказала она. — Ладно? Сегодня уже голова не варит.
— Ладно, — согласилась я.
Она ушла спать. Я убрала пледы, выключила свет. «Кое-что важное» — эта фраза осталась висеть в воздухе.
Надо полагать, ради этого «важного» она и приехала.
Я не торопила. Завтра — так завтра.
Утром она пришла на кухню с каким-то особенным видом. Я такой видела у неё один раз — когда в девятом классе она пришла признаться, что разбила мою любимую вазу. Собранная, прямая, с чуть поджатыми губами.
Я поставила перед ней тарелку с яичницей, села напротив.
— Ну?
Она положила руки на стол.
— Мам, я выхожу замуж.
Я моргнула.
— За кого?
— Его зовут Игорь. Мы познакомились восемь месяцев назад. Он... — она чуть помолчала, — он старше меня.
— На сколько?
— На семнадцать лет.
Внутри у меня что-то ёкнуло. Я медленно выдохнула через нос, взяла вилку.
— Ешь, — сказала я. — Яичница стынет.
— Мам.
— Я слышу тебя, Катя. Ешь.
Она взяла вилку. Мы ели молча. Я смотрела в свою тарелку и думала: семнадцать лет разницы. Значит, ему... сколько? Сорок пять, сорок шесть? Кате двадцать восемь.
— Ты его любишь? — спросила я.
— Да.
— Давно знакомы?
— Восемь месяцев, я же сказала.
— Это немного.
— Знаю, — она подняла на меня взгляд. — Но я уверена.
Я кивнула. Уверена. Хорошо.
— Когда свадьба?
— В мае. Через два месяца.
Я доела яичницу. Отнесла тарелку в раковину. Постояла спиной к ней.
— Ты поэтому не звонила? Из-за него?
— Не только, — тихо сказала она. — Я боялась, что ты начнёшь отговаривать.
Я обернулась.
— Ты хотела поставить меня перед фактом?
Она смотрела прямо на меня. Не отводила взгляд.
— Я хотела сначала убедиться сама. Что это правильно. А потом уже приехать и рассказать.
Весело. Восемь месяцев — и мама узнаёт за два до свадьбы. Спасибо, дочка.
— Я хочу, чтобы ты приехала, — добавила она. — На свадьбу. Познакомилась с ним.
— Посмотрим.
— Мам.
— Я сказала — посмотрим, Катя. Это значит, что я думаю, а не что я отказываю.
Она кивнула. Помолчала. Потом встала, убрала свою тарелку.
— Он сегодня позвонит. Хочет с тобой поговорить.
Я подняла на неё глаза.
— Сегодня?
— Ты же сказала «посмотрим». Вот и посмотришь.
Похоже, характер у неё никуда не делся.
Игорь позвонил в три часа дня.
Катя протянула мне телефон и деликатно вышла на балкон. Милое дело — выйти на балкон в своей же квартире.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос спокойный, негромкий. — Меня зовут Игорь. Я рад, что Катя наконец приехала к вам.
— Здравствуйте, — ответила я.
— Я понимаю, что всё это неожиданно. Что вы узнали о нас поздно.
— Понимаете, — согласилась я.
— Я хочу, чтобы вы знали: я не собирался прятаться. Катя сама решила, что приедет одна — сначала объяснит, потом познакомит. Я не возражал. Её семья — это важно.
Я слушала его и думала: ладно. Говорит правильные слова. Голос приятный. Ничего плохого не говорит.
Но что-то меня всё равно беспокоило. Что-то я ещё не могла сформулировать.
— Где вы познакомились? — спросила я.
— На конференции. Катя делала там доклад — очень хорошо, кстати. Я подошёл после.
— Чем вы занимаетесь?
— Строительный бизнес. Несколько объектов в Москве и области.
Строительный бизнес. Сорок пять лет. Уверенный голос.
— Вы были женаты раньше? — спросила я прямо.
Небольшая пауза.
— Да. Разведён семь лет назад.
— Дети есть?
— Сын. Ему шестнадцать.
Я прикусила губу. Сын шестнадцати лет. Катя станет мачехой.
— Катя знает?
— Конечно. Они уже познакомились.
Что ж. Значит, не скрывал. Это хорошо. Но всё равно — что-то не давало мне покоя. Что-то в интонации. Или в том, как именно Катя всё это организовала — приехала, рассказала дозировано, по плану...
— Я рада была поговорить, — сказала я. — Увидимся, когда Катя решит.
— Надеюсь на это, — ответил он. — Всего доброго.
Я положила телефон на стол. Катя тут же вошла с балкона — наверняка слышала каждое слово через стекло.
— Ну как? — спросила она.
— Нормально, — сказала я. — Производит хорошее впечатление.
Она чуть расслабилась.
— Я говорила.
— Катюш, — я посмотрела на неё. — Одно спросить можно?
— Спрашивай.
— Почему всё-таки год? Я понимаю — Антон, работа, всё навалилось. Но год — это долго. Ты не думала, что мне было...
Я не договорила.
Катя смотрела на меня, и выражение её лица изменилось. Стало — другим. Не виноватым. Скорее — как будто она что-то решала внутри.
— Мам, — сказала она медленно. — Я не только из-за Антона замолчала.
Внутри у меня снова ёкнуло.
— Тогда из-за чего?
Она помолчала. Открыла рот — и закрыла. Потом снова открыла.
— Помнишь, что ты сказала мне, когда я уезжала в Питер? Три года назад?
Я напрягла память. Три года назад. Она уезжала с Антоном, я провожала её на вокзале. Мы поругались — я помнила, что поругались, но не помнила из-за чего.
— Не очень, — призналась я.
— А я помню, — тихо сказала Катя. — Я помню слово в слово.
Она не успела договорить.
Телефон на столе завибрировал. Катин. Она взглянула на экран — и лицо у неё изменилось. Как-то резко, неожиданно.
— Мне нужно ответить. Прости.
Она вышла в коридор. Я слышала тихий голос — не слова, только интонацию. Что-то напряжённое.
Я сидела и смотрела в стол. Три года назад. Вокзал. Что я тогда ей сказала?..
Катя вернулась через несколько минут. Телефон держала в руке. Лицо — спокойное, но как-то нарочито спокойное.
— Игорю нужно, чтобы я приехала, — сказала она. — Сегодня вечером. Что-то срочное.
— Что случилось?
— Не знаю пока. — Она помолчала. — Мам, я завтра вернусь. Мы договорим.
Я встала.
— Хорошо.
Она начала собирать чемодан. Быстро, привычно. Я стояла в дверях комнаты и смотрела.
— Катя.
— Да?
— Что я тебе тогда сказала? На вокзале?
Она застегнула чемодан. Выпрямилась. Посмотрела на меня долго — дольше, чем нужно для простого ответа.
— Завтра, мам. Я обещаю.
И вышла.
Я закрыла за ней дверь. Встала посреди коридора. Тихо. Только часы тикают.
Что я ей сказала на том вокзале?
Я начала вспоминать — и внутри стало как-то неуютно. Мы поругались. Я была расстроена, что она уезжает с Антоном, которого я тогда почти не знала. Я что-то говорила... сердито говорила...
И вдруг — короткая вспышка памяти. Один момент. Её лицо на перроне.
Руки у меня похолодели.
Но Катя и представить не могла, что мама уже вспомнила те слова. И что именно это воспоминание изменит их разговор завтра — навсегда.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке — если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →