Виолетта Аркадьевна - впрочем, последние полгода она просила называть себя просто Виолеттой, без отчества, «отчество старит», - встретила своё пятидесятичетырёхлетие с программным заявлением. Она произнесла его за столом, между салатом и горячим, подняв бокал минеральной воды с лимоном: возраст - это состояние ума.
Гости покивали. Виолетта восприняла кивки как мандат.
С понедельника началась реформа. Она удалила из шкафа всё, что называла «бабушкиным», то есть удобное, и оставила «энергичное», то есть жмущее. Завела блокнот с надписью «Мышление», куда переписывала из интернета цитаты про то, что цифры ничего не значат, аккуратным учительским почерком, с нажимом, как когда-то писала планы уроков. На холодильник прилепила стикер «Я - версия себя 2.0», рядом со старым, выцветшим, где рукой дочери было выведено «купить творог».
Телефон она тоже модернизировала: поставила приложение, которое каждое утро спрашивало, какое у неё намерение на день. Виолетта вписывала «сиять». Приложение принимало.
Она начала следить за речью. Слова «надо бы прилечь» были изгнаны как пораженческие. Вместо них появилось «надо перезагрузиться». Усталость переименовали в «низкий заряд». Очки для чтения, без которых меню в ресторане превращалось в туман, она теперь называла «аксессуар» и надевала так, будто это модный жест, а не необходимость, - но при этом всё равно отводила меню на расстояние вытянутой руки, и официант терпеливо ждал, пока она поймает фокус.
Фитнес-клуб «Импульс» сиял зеркалами и пах чужой решимостью. Виолетта оформила годовой абонемент - взяла именно годовой, потому что годовой брали уверенные в себе люди, и отдельно доплатила за три занятия с тренером. Тренера звали Кирилл, ему было двадцать шесть, и он называл всех «бро», включая Виолетту.
Первое занятие она перенесла стоически. Второе - с достоинством. После третьего она спускалась по лестнице в раздевалку боком, придерживаясь за перила обеими руками, и каждая ступенька отзывалась где-то в районе поясницы коротким, ясным сигналом.
– Лёгкое растяжение, – сказала она женщине у соседнего шкафчика, хотя та ни о чём не спрашивала. – Перестаралась немножко. Со мной такое бывает, организм-то тренированный, реагирует.
Женщина сочувственно кивнула.
Растяжение оказалось живучим. Через неделю Виолетта по-прежнему садилась в кресло в два приёма - сначала намечала траекторию, потом опускалась, придерживая себя за подлокотник, - и по-прежнему называла это растяжением. На вопрос дочери, не сходить ли к врачу, она ответила, что врачи только и ждут, чтобы навесить диагноз, а диагноз это «программа», а она в эту программу не верит. Дочь не стала спорить. Дочь просто молча подвинула ей подушку под спину, и Виолетта подушку приняла, не комментируя.
В клуб она всё равно ходила. В раздевалке она теперь была своя - здоровалась с девушками лет двадцати пяти, которые делали селфи в зеркало, и однажды решила влиться окончательно.
– Ну что, девчонки, – сказала она бодро, застёгивая спортивный топ, который покупала с расчётом на версию себя 2.0, – погнали кранчевать. Сегодня я прям вайбю.
Девушки переглянулись. Одна осторожно улыбнулась.
– Кранчевать? – переспросила она.
– Ну, тренироваться, – Виолетта махнула рукой с видом человека, который владеет терминологией свободно. – Это у нас так говорят. На кранче.
Откуда взялось «на кранче», она бы не объяснила. Слово ей понравилось на слух. Она применяла его весь следующий час, сказала Кириллу, что готова «кранчевать на полную», сказала администратору, что абонемент у неё «топчик», и попросила поставить ей в зале музыку «помолодёжнее, что-нибудь такое, знаете, чтоб заходило». Кирилл поставил. Под музыку, которая заходила, Виолетта сделала четыре приседания и объявила перезагрузку.
– Бро, ты вообще красава, – сказал Кирилл, имея в виду что-то ободряющее.
Виолетта зарделась. «Красава» она потом записала в блокнот «Мышление», между цитатой про возраст и списком «купить творог», который незаметно переехал из памяти телефона на эту страницу.
Домой она в тот вечер шла пешком - для «нагрузки», и шла долго. У подъезда остановилась, поставила сумку на лавочку и постояла, переводя дыхание, разглядывая вечернее небо с большим, ничем не занятым интересом. Мимо прошла соседка, спросила, всё ли хорошо.
– Прекрасно, – сказала Виолетта. – Просто момент ловлю. Сейчас же надо жить в моменте.
Соседка ушла. Виолетта поймала момент ещё минуты полторы, потом подняла сумку - снова в два приёма, сначала наметила, потом подняла, и стала подниматься к себе. На лестнице она держалась за перила и считала ступеньки, тихо, одними губами, как считают что-то важное, и на площадке третьего этажа сделала маленькую паузу, чтобы, как она бы сказала, «не разгоняться слишком резко».
Дома её ждал телефон. Приложение спрашивало, какое у неё намерение на завтра.
«Сиять», - вписала Виолетта и, отложив телефон, потянулась к спине, туда, где жило лёгкое растяжение, и осторожно, чтобы никто не видел, даже она сама, его погладила.
Акустика подвела
Магазин назывался «JUNO» - четыре буквы, светящиеся холодным белым, и музыка внутри играла так, что разговаривать приходилось чуть громче обычного, а Виолетта разговаривать любила. Она вошла уверенно, потому что входить неуверенно было бы предательством курса.
Отдел она выбрала сама. На стойках висели вещи, рассчитанные на людей, у которых ещё не сложилось окончательного мнения о собственной талии: топы размером с носовой платок, джинсы с продуманными прорехами, куртки, которые заканчивались там, где у Виолетты только начиналось самое интересное. Она прошлась вдоль вешалок, ведя по ним пальцем, и остановилась у джинсов, на которых висел ярлык «mom fit».
– Вот, – сказала она вслух, ни к кому. – Даже специально так и называется. Для своих.
Продавщица возникла рядом. Ей было лет двадцать, у неё были ровные брови и то особое выражение лица, которое ничего не выражает, и именно поэтому выражает всё. Она посмотрела на Виолетту. Потом на джинсы в руках Виолетты. Потом снова на Виолетту - коротко, по касательной, скользящим взглядом, каким проверяют, не оставил ли кто сумку без присмотра.
– Подсказать что-то? – спросила она.
– Нет-нет, я сама, – сказала Виолетта тем тоном, каким говорят, когда очень хотят, чтобы человек ушёл, и одновременно очень хотят, чтобы он остался и убедился, что всё в порядке. – Я просто смотрю. Я в этом, знаете, ориентируюсь.
Продавщица кивнула и отошла. Отошла она ровно настолько, насколько отходят от любого посетителя, ни на сантиметр дальше, но Виолетта проводила её спину долгим взглядом и про себя отметила, что вот, пожалуйста, вот оно - её сразу записали. По возрасту. Не разобравшись.
Она взяла джинсы, взяла топ, взяла куртку, которая заканчивалась рано, и пошла в примерочную с подчёркнутой лёгкостью человека, у которого нет никаких сомнений. В кабинке было зеркало с трёх сторон, и все три стороны были настроены недоброжелательно. Топ налезал, но требовал от Виолетты постоянного участия - стоило выдохнуть, и он напоминал о себе. Куртка не сходилась на ладонь. Джинсы «для своих» сели хорошо, и это почему-то расстроило её больше всего, потому что в хорошо сидящих джинсах не было повода для борьбы.
Она вышла из примерочной, неся вещи на согнутой руке, и положила их на стойку у кассы.
– Не подошло? – спросила продавщица.
– Подошло всё, – сказала Виолетта. – Просто я подумала и решила, что мне сейчас не до шопинга. У меня очень насыщенный период.
Продавщица сказала «хорошего дня». Сказала она это нормально, ровно, как говорят всем. Виолетта вышла из «JUNO», унося с собой «хорошего дня» как улику, и весь обратный путь мысленно объясняла этой девочке, кто перед ней стоял: человек, который, между прочим, ещё всех их.
Дома она открыла блокнот «Мышление», нашла цитату про то, что чужое мнение - это чужая проблема, и перечитала её дважды. Потом, чтобы закрепить эффект, купила билет на концерт.
Группа была та самая. Не совсем та самая - половина состава сменилась, и солист теперь пел в очках, но называлась она по-прежнему, и Виолетта в студенческие годы знала все песни наизусть, и сейчас, оформляя билет, она почувствовала тёплый, уверенный толчок где-то под рёбрами: вот это и есть жить, а не существовать.
Концерт был в клубе со стоячим залом. Слово «стоячий» Виолетта прочитала, но осмыслить не успела - осмыслила уже на месте, в девять вечера, стоя в плотной, тёплой, колышущейся толпе, в которой все были на голову выше и на тридцать лет моложе. Сумку она прижимала к себе обеими руками. Туфли она выбрала красивые.
Заиграла первая песня. Виолетта узнала её сразу и даже подпела, и было хорошо - секунд сорок. На второй песне рядом с ней начали прыгать, и она прыгать не стала, а просто покачивалась, перенося вес с ноги на ногу, всё чаще на ту, которая уставала медленнее. На третьей песне кто-то поднял над головой телефон, и экран оказался прямо на уровне её глаз, и звук бил откуда-то сбоку плотной горячей стеной, и Виолетта вдруг ясно поняла, что ей нужно отсюда выйти - но поняла она это не так, не этими словами.
Она протиснулась к выходу, бормоча «извините, извините», и каждое «извините» давалось ей всё легче, потому что вело наружу.
На улице было прохладно и тихо, поразительно тихо, и Виолетта остановилась, вдохнула, поправила туфли - сначала одну, потом другую, опираясь рукой о стену.
Рядом курила девушка. Виолетта повернулась к ней, потому что произошедшему требовалось объяснение, а объяснению - слушатель.
– Ушла, – сказала она бодро. – Знаете, не смогла. Акустика просто кошмарная. Звук вообще не сведён, всё в кашу. Раньше, я помню, на таком же концерте совсем другое дело было. Уровень. А сейчас халтура.
Девушка вежливо согласилась, что да, бывает.
– Вот именно, – сказала Виолетта. – Ухо-то слышит. От него не спрячешься.
Она поймала такси - не стала ждать, не стала «жить в моменте», просто подняла руку, и в машине села поудобнее, сняла туфли, спрятала их в темноте под сиденьем, чтобы водитель не видел, и пошевелила пальцами ног с тихим, ни к кому не обращённым облегчением. За окном уезжал назад город, в котором она сегодня была, как она потом запишет в блокнот, «в гуще событий».
Дома телефон спросил, как прошёл её день. Приложение давало на выбор смайлики. Виолетта подержала палец над довольным, подумала и нажала довольный. Потом завела будильник пораньше - завтра в клуб, кранчевать, и, выключая свет, поймала себя на том, что заранее, машинально, прислушивается к спине: не подаст ли та сегодня свой ясный, негромкий сигнал. Спина молчала. Виолетта сочла это победой и уснула с чувством полностью, окончательно доказанной правоты.
Не моя аудитория
Новый аккаунт Виолетта завела в воскресенье, обстоятельно, как заводят новую жизнь. Имя пользователя выбирала долго: «Виолетта» было занято, «Виолетта54» она отвергла с негодованием - цифры старят, и остановилась на «violetta_vibe», потому что «vibe» она к тому времени уже произносила свободно и считала своим.
В графе «о себе» она написала: «Возраст - состояние ума. Живу в моменте. Сияю» Перечитала. Добавила три значка пламени, потому что у девочек в «JUNO» в описаниях было пламя.
Первый снимок дался тяжело. Она фотографировала себя в прихожей, у зеркала, держа телефон высоко и чуть в стороне - так, объясняла ей дочь когда-то мельком, лицо «свежее». Сделала сорок кадров. На тридцати восьми было лицо человека, который делает сорок кадров. Из оставшихся двух она выбрала один, обработала его приложением, которое разглаживало, подсвечивало и слегка переписывало черты, и довела до состояния, в котором снимок был, бесспорно, прекрасен и, столь же бесспорно, не вполне её. Подписала: «Энергия не имеет возраста». Выложила.
Дальше начался алгоритм.
Алгоритм Виолетту изучал молча и быстро. Она не знала, что он её изучает, она думала, что это она изучает мир, листая ленту перед сном с очками на носу, отведя телефон на расстояние вытянутой руки. Но всё, на чём её палец задерживался хоть на секунду дольше, алгоритм записывал, и складывал, и делал выводы, и выводы у него были.
Через неделю лента «violetta_vibe» определилась.
Ей показывали суставную гимнастику. Ей показывали женщину чуть постарше, которая бодро рассказывала, как принять свой возраст и наконец полюбить себя. Ей показывали крем «после 50», санаторий в межсезонье со скидкой, упражнения для шеи, тест «угадай, сколько ей лет» с ответом, который должен был обрадовать, мягкие туфли на широкую ногу, ортопедическую подушку в форме чего-то заботливого. Между этим иногда проскакивал концерт той самой группы - алгоритм помнил и про концерт, но проскакивал коротко, как вежливость, и тут же возвращался к гимнастике.
Виолетта листала и хмурилась.
– Это какая-то ошибка, – сказала она вслух пустой комнате. – Это не моя аудитория.
Она стала бороться. Под видео про принятие возраста она написала комментарий - «не моя тема, я моложе душой, чем многие в 30» - и поставила пламя. Крем «после 50» она пролистнула резко, демонстративно, будто алгоритм мог увидеть жест и устыдиться. На санаторий не нажала из принципа. Она специально, нарочно, с педагогическим упорством искала и лайкала ролики двадцатилетних - танцы, сборы на вечеринку, смешные подписи, - досматривала их до конца, через силу, как горькое лекарство наоборот, чтобы алгоритм понял.
Алгоритм понял иначе. Он увидел немолодую женщину, которая подолгу смотрит видео про молодость, и сделал единственный логичный вывод: ей очень нужно про молодость, которой нет. И добавил ей ещё суставной гимнастики.
Виолетта открыла свой собственный профиль. Под отретушированным снимком набралось четырнадцать лайков. Она пролистала, кто. Школьная подруга. Соседка. Бывшая коллега. Ещё одна бывшая коллега. Женщина из родительского чата, который не расходился двенадцать лет. Кирилл из «Импульса» - единственный молодой, и тот, она знала, лайкал всем подряд, это входило в его «бро».
Ни одной из девочек «JUNO». Ни одного из тех, к кому она протискивалась сквозь толпу на концерте. Её одобрили ровно те, для кого её одобрение и так было гарантировано, её одобрил её собственный возраст, аккуратно, по списку, поимённо.
Она долго сидела с телефоном на коленях. Потом сделала то, чего за все месяцы реформы не делала ни разу: ничего не переименовала. Не сказала себе ни про момент, ни про энергию, ни про версию 2.0. Просто сидела, и в квартире было тихо, и за окном горели чужие окна, и в одном из них, наверное, тоже кто-то листал ленту.
– Ну и пусть, – сказала она наконец. – Зато честно.
Сказала, и сама не поняла, к чему это относилось: к лайкам, к алгоритму, к себе. Фраза повисла в комнате, ничего не объясняя.
Она открыла настройки и удалила приложение, которое разглаживало и переписывало лицо. Потом, секунду помедлив, открыла профиль и сменила снимок - поставила другой, обычный, утренний, где она в кухонном свете, без обработки, держит кружку, и видно морщинки у глаз, и видно, что человеку хорошо. Подпись стирать не стала. «Энергия не имеет возраста» так и осталось висеть над честным лицом, и в этом соседстве не было ни вранья, ни насмешки - просто два разных дня одной женщины.
Телефон, прежде чем погаснуть, успел спросить, какое у неё намерение на завтра.
Виолетта посмотрела на курсор. Подумала. И впервые за все эти месяцы вписала не «сиять», а другое - короткое, тихое, для себя: «отдохнуть».
Приложение, не разбирающее оттенков, приняло и это.