«Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила»,
— вы ведь точно помните эту фразу из романа Булгакова, да? Конечно же, помните.)
Эта фраза стала крылатой. Чаще всего её вспоминают, когда говорят о неумолимости, непредсказуемости, а зачастую и ироничности судьбы.
Сегодня у меня для вас история о женщине, которая, сама того не ведая, влетела в вечность на хвосте дьявольской свиты.))
Прежде чем разлить подсолнечное масло на Патриарших прудах и тем самым предречь гибель несчастному Берлиозу, эта женщина долгие годы отравляла жизнь обитателям Большой Садовой, 10.
В то время Большая Садовая была классической «вороньей слободкой», где в тесных комнатах сталкивались люди разных миров, а воздух был пропитан гарью примусов и звуками бесконечных склок.
Анна Павловна Горячева.
Да, именно она и была соседкой писателя по московской коммуналке, где жили Михаил Афанасьевич и его первая супруга Татьяна Лаппа с 1921-го по 1924-й годы.
Вот как описал её Булгаков в своём знаменитом романе:
«Никто не знал, да, наверное, и никогда не узнает, чем занималась в Москве эта женщина и на какие средства она существовала. Известно о ней было лишь то, что видеть её можно было ежедневно то с бидоном, то с сумкой… или в нефтелавке, или на рынке, или под воротами дома, или на лестнице, а чаще всего в кухне квартиры…, где и проживала эта Аннушка… Кроме того, и более всего было известно, что где бы ни находилась или ни появлялась она — тотчас же в этом месте начинался скандал, и кроме того, что она носила прозвище „Чума“».
Сухонькая, жилистая, с острыми локтями и ещё более острым языком, она возникала в коридоре как предвестник неминуемой беды. За склочный нрав и феноменальную способность превращать любое пространство в зону конфликта соседи прозвали её «Анна-чума». Те, кто был попроще, именовали её «дурой с Садовой», но за глаза, спорить с ней в открытую решались немногие. В домовой книге 1924 года Горячева официально значилась «безработной на иждивении мужа», однако самого супруга в квартире никто никогда не видел. Зато её младший сын Шурка был вполне реален: он регулярно становился жертвой материнских побоев и оглашал гулкие коридоры воплями. Как только на пороге появлялась милиция, буйное семейство мгновенно затихало за дверью.
В воспоминаниях первой жены Булгакова Татьяны Лаппы есть такие строки:
«А на той стороне коридора, напротив, жила такая Горячева Аннушка. У нее был сын, и она все время его била, а он орал. И вообще, там невообразимо что творилось.
Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: «Спасите! Помогите!»
Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит — они закрываются на ключ и сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели».
Также Лаппа воспроизводила диалог, который однажды произошёл между её мужем и соседкой:
«Михаил Булгаков: — прекратите истязать ребенка!
Аннушка: — заведите себе своих Шурок и ешьте их тогда с кашей!»
Для интеллигентного Булгакова
соседство с Горячевой было личной Голгофой, и превратилось в затяжное сражение. В его дневнике сохранились записи, полные бессильной ярости и бытового отчаяния:
«Сегодня впервые затопили. Весь вечер замазывал окна. Первая топка ознаменовалась тем, что знаменитая Аннушка оставила на ночь окно в кухне настежь открытым. Я положительно не знаю, что делать со сволочью, что населяет эту квартиру…» — писал он, замерзая в собственной комнате. (Запись в дневнике Булгакова от 23 октября 1923 года)
Она была для него живым воплощением хаоса новой эпохи, человеком-примусом, вечно чадящим и грозящим пожаром.
Булгаков мстил своей мучительнице единственным доступным ему способом —
он множил её образы в своих текстах, превращая бытовую ведьму в мифологическое существо.
И вот уже Горячева «гастролирует» по его текстам с завидным постоянством.
В рассказе «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна» именно она, растопив буржуйку вопреки всем запретам, пускает по ветру роскошное здание.
В «Самогонном озере» она перевоплощается в одиозную бабку Павловну.
«В десять часов вечера под светлое воскресенье утих наш проклятый коридор. В блаженной тишине родилась у меня жгучая мысль о том, что исполнилось мое мечтанье, и бабка Павловна, торгующая папиросами, умерла. Решил это я потому, что из комнаты Павловны не доносилось криков истязуемого её сына Шурки. И в десять с четвертью вечера в коридоре трижды пропел петух. Петух – ничего особенного. Ведь жил же у Павловны полгода поросенок в комнате.»
Даже в «Театральном романе» фоновым шумом, неумолимым и пугающим, звучит её бесконечный крик, доносящийся из недр коммунальной кухни.
Но своего апогея этот образ достиг в «Мастере и Маргарите». Именно здесь Аннушка становится инструментом судьбы. Та самая «дура с Садовой» превращается в фатальную женщину, чья неаккуратность запускает цепочку событий, меняющих реальность.
Долгое время образ Аннушки оставалась лишь плодом воображения читателей.
Но в 2006 году, правнук Анны Горячевой, преуспевающий адвокат, проживающий в Швейцарии, подарил булгаковскому музею чудом сохранившуюся фотографию. Это небольшое фото, сделанное то ли для паспорта, то ли для иного удостоверения личности. С фотографии на нас глядит та самая Аннушка, женщина с недобрыми, настороженными глазами и с поджатыми губами.
Её правнук, был шокирован, узнав, кем была его прабабушка в глазах великого соседа. Ведь для него она была просто строгим предком из семейного альбома. Для нас же она навсегда осталась той, кто уже купил подсолнечное масло. И в этом, пожалуй, заключается главная булгаковская магия: превратить бытовую неприязнь в бессмертную легенду, а склочную соседку — в тень самой Судьбы.
Теперь её портрет висит в той самой «нехорошей» квартире на Большой Садовой. Спустя сто лет «Анна-чума» всё же стала хозяйкой этого места, встречая посетителей своим застывшим, недобрым прищуром.
Друзья, если вам когда-нибудь доведётся гулять по Патриаршим прудам, поглядывайте под ноги: не блеснет ли там жирное пятно подсолнечного масла?))