Глава 15. Лечебница для нервных вельмож на Рязанском шоссе
Эпиграф: «Нервные болезни — результат классового неравенства. При социализме они исчезнут сами собой». — Из брошюры «Психиатрия и пролетариат», 1927 г.
Трамвай № 10 довёз их только до Курского вокзала. Дальше Ямщиков решил не рисковать — Коровин и его люди могли устроить засаду на маршруте. Они сошли, перевели дух на скамейке у вокзала, и Андрей сказал:
— Вячеслав Ипполитович, вы должны рассказать всё. Каждую деталь. Где письма, сколько их, кому вы показывали копии. От этого зависит, сможем ли мы их найти раньше, чем Коровина люди передадут их хозяину.
Профессор Ключарёв, который всё ещё сжимал в руке банку сгущёнки, посмотрел на неё задумчиво, потом перевёл взгляд на Андрея.
— Вы знаете, молодой человек, — сказал он, — я ведь не ожидал, что доживу до этого момента. Когда Шалико привёз меня в лечебницу Минакова, я думал — конец. Там, в подземелье, когда я увидел эти письма... Я понял, что мой долг — не публиковать их, а спрятать. Навсегда.
— Почему? — удивился Петя. — Правда же должна быть известна.
— Правда, юноша, — горько усмехнулся профессор, — иногда страшнее лжи. Иван Грозный, которого советская власть объявила прогрессивным деятелем, объединителем земель, на самом деле был маньяком. Он пытал, казнил, записывал имена убитых с комментариями. В письмах к Курбскому он хвастается казнями, как охотник трофеями. И если эти письма обнародовать...
— Что? — спросил Ямщиков.
— Тогда придётся переписывать историю. Убирать памятники, переименовывать улицы, менять учебники. А власть этого не хочет. Ей нужен миф о мудром царе, который создал Россию. Правда о палаче — не нужна.
— И поэтому ГПУ спрятало письма?
— И поэтому, — кивнул Ключарёв. — Я нашёл их случайно. В архиве, в папке с пометкой «Секретно, копии изъяты». Оказывается, ещё в 1921 году чекисты изъяли эту переписку из частного собрания и... не уничтожили. Оставили для внутреннего пользования. А я сделал копии.
— Где копии?
— У Зинаиды Павловны. Она обещала спрятать надёжно.
Ямщиков облегчённо вздохнул. Значит, письма хотя бы в копиях сохранены.
— А оригиналы?
— Оригиналы в сейфе в Лефортово. Там же, где меня держали. Коровин, кажется, не знал об их ценности. Для него это были просто старые бумаги, которые можно использовать как компромат на начальство. Но настоящий хозяин — тот, кто заказал моё похищение, — знал. И он их получит, если мы не успеем.
— Кто этот хозяин? — спросил Петя.
— Я не знаю имени. Но думаю, кто-то из высокопоставленных чекистов. Бывший дворянин, который в восемнадцатом году перешёл на сторону большевиков и теперь хочет уничтожить следы своего происхождения. Или, наоборот, хочет использовать эти письма для шантажа.
Ямщиков встал, размял затекшие ноги.
— Вячеслав Ипполитович, у вас есть план здания в Лефортово? Где именно сейф?
— Есть. Я зарисовал, пока меня тащили. — Профессор полез в карман пледа и извлёк сложенный клочок бумаги. — Вот. Первый этаж, бывшая офицерская столовая. Там стоит старый сейф, немецкий, ещё с войны. Код я знаю — 151-й.
— Псалом? — догадался Петя.
— Именно. Я его установил, когда прятал письма. Думал, никто не догадается.
— И что, Коровин не догадался? — усмехнулся Ямщиков. — Он же агент, должен был проверить.
— Он не знал, что я был там раньше. Он нашёл меня уже в подвале, когда я спрятал письма. А сейф так и остался закрытым.
— Значит, сейчас самое главное — опередить Коровина. Пока он не вернулся за письмами.
...
Они решили действовать немедленно. Петя вызвался идти первым — в знак того, что он больше не боится. Ямщиков дал ему запасной наган (трофейный, отобранный у Коровина) и строго-настрого приказал не стрелять без необходимости.
— Если что — кричи «Сгущёнка!», — пошутил Андрей. — Это наш пароль.
Они вернулись в Лефортово уже к вечеру. Солнце садилось, и тени ложились длинные, путаные. Казармы казались ещё более мрачными, чем утром. Подвальное окно, через которое они вылезали, было заколочено заново — значит, Коровин уже успел побывать здесь.
— Заходим с другой стороны, — скомандовал Ямщиков. — Там, где старый вход со двора.
Двор был завален металлоломом и строительным мусором. Железная дверь в подвал висела на одной петле. Андрей осторожно приоткрыл её, и они проскользнули внутрь.
Коридор освещался тусклой лампочкой — видимо, электричество сюда всё же провели. В конце коридора — дверь с табличкой «Столовая № 3, закрыто». Но ручка не заперта.
— Сейф там, — прошептал профессор.
Они вошли. В бывшей столовой пахло плесенью и керосином. Посреди комнаты, на толстом кирпичном полу, стоял огромный зелёный сейф — довоенный, ещё германский, с блестящей ручкой и колёсиками.
Ямщиков подошёл к нему, вставил пальцы в ручку.
— Код? — спросил он у профессора.
— 151. Три поворота. Левый, правый, левый.
Андрей принялся крутить. Раздался щелчок. Ещё один. И — тяжёлый лязг. Сейф открылся.
Внутри лежала стопка старых листов — плотная бумага, пожелтевшая от времени, с выцветшими чернилами и сургучными печатями. Письма Ивана Грозного к Курбскому. Настоящие.
— Вот они, — выдохнул профессор, беря верхний лист дрожащими руками. — Свидетельства безумия. Я узнаю почерк. Это он.
— Забираем, — сказал Ямщиков, сгребая письма в папку, которую предусмотрительно захватил с собой. — И быстро уходим.
Но не успели они сделать и шага, как за спиной раздался знакомый голос:
— Не спешите, товарищи. У нас тут не проходной двор.
Коровин стоял в дверях, держа пистолет на уровне груди Ямщикова. За его спиной маячили двое бойцов, таких же мрачных, как и в прошлый раз.
— Сгущёнки не будет? — спросил Коровин, криво улыбнувшись. — Кончился ваш детский сад, Ямщиков. Бросайте оружие и папку на пол. Профессор останется здесь. А вы — идите, пока я добрый.
— А если я откажусь? — спросил Андрей, медленно расстёгивая кобуру.
— Тогда я откажусь быть добрым. — Коровин взвёл курок. — У меня приказ: вывезти документы и ликвидировать свидетелей. Вы, профессор, как раз свидетель. А вы, Ямщиков, — досадная помеха. Вашего напарника я просто не заметил, он мелкий.
Петя, стоявший в углу, сделал шаг вперёд.
— Я не мелкий, — сказал он твёрдо. — Я комсомолец. И я не боюсь вас.
— Очень трогательно, — Коровин перевёл пистолет на Петю. — Помолчи, герой.
И в этот момент сверху, с улицы, раздался гул моторов. И крики. Много криков. Шум приближался, нарастал, и вдруг дверь в столовую с грохотом распахнулась.
На пороге стоял Громов — в шинели, с наганом в руке, а за ним — целое отделение бойцов в чёрных френчах.
— Бросай оружие, Коровин, — сказал Громов спокойно, но с металлом в голосе. — Ты окружён.
Коровин замешкался — на секунду, но этого хватило. Бойцы Громова скрутили его и его подельников, выбили пистолеты. Всё кончилось быстрее, чем Ямщиков успел моргнуть.
— Вы, агент, — обратился Громов к Андрею, — всё-таки сделали по-своему. Я не люблю, когда нарушают приказы. Но сегодня... сегодня вы молодец. Письма целы?
— Целы, — кивнул Ямщиков, протягивая папку. — Вот. Оригиналы переписки Грозного с Курбским.
Громов взял папку, но не открыл. Он посмотрел на профессора, на Петю, потом снова на Андрея.
— Знаете, — сказал он, — я долго думал, что с этим делать. Уничтожить? Оставить в архиве? Отдать историкам? Теперь я знаю. Письма поедут в Академию наук. На экспертизу. А потом — в открытый доступ. Пусть народ знает правду о своём царе.
— А вы не боитесь последствий? — спросил профессор.
— Боюсь, — честно признался Громов. — Но если мы начнём бояться правды, то мы — не советская власть. Мы — банда. А я в бандах не служу.
Он повернулся и вышел, уводя с собой арестованных. В коридоре раздались шаги, потом стихли. Остались только Ямщиков, Петя, профессор и тишина.
— Ну вот, — сказал Андрей, вытирая пот со лба. — Всё кончилось.
— Или только началось, — задумчиво ответил Ключарёв. — Письма — это только верхушка айсберга. Под землёй остались ещё десятки тайников. И тысячи книг. И возможно, ещё не одно страшное письмо.
— Это уже не наше дело, — вздохнул Ямщиков. — Наше — найти профессора живым. Мы нашли. Теперь — сдавать дело в архив.
Они вышли из подвала, вдохнули свежий апрельский воздух. Звёзды уже зажигались над Москвой. Где-то вдалеке играла гармонь, пахло весной и надеждой.
— Андрей Петрович, — сказал Петя, — а нам за это премию дадут?
— Дадут, Петя. Пятнадцать рублей и путёвку в санаторий. Будешь там сгущёнку банками есть.
— А вы?
— А я — писать рапорт. И готовиться к следующему делу.
Они зашагали к трамваю. Профессор плелся сзади, всё ещё не веря, что он свободен. А в небе, над крышами, плыла луна — такая же древняя, как письма, которые только что спасли от уничтожения. И, наверное, такая же равнодушная.
Конец пятнадцатой главы.