Муж гуляет, дети орут, денег нет, платья заношены. В двадцать лет Долли кажется безвольной. Хочется перелистнуть книгу и вернуться к Анне — там живая страсть, там роковые поезда и истинная любовь, там всё по-настоящему. А тут? Бытовое терпилово.
Но после сорока, хлебнув рутины и семейной жизни, Долли для нас вдруг становится самой страшной фигурой романа. Потому что она — это мы, хотя бы частично. Или те, кого мы знаем за кухонным столом или за стеной. Она становится живее и достовернее горящей Анны.
Ее история как отсутствие завязки и кульминации. Она следует табличкам «Берегись поезда», не устраивает сцен, не требует развода. Она просто каждый день встаёт, варит кашу, считает копейки, складывает детские рубашки и делает вид, что невинно не понимает, где Стива проводит вечера.
Вопрос, который испортит любой романтический момент — и почему умная, образованная, живая, тонкая женщина терпит годами? И как ей удаётся не видеть то, что видно даже лакеям?
Ответ спрятан не в глупости. Глупость тут ни при чём. Долли знает. Знает с самого начала. Просто знание и признание — разные вещи.
Быт не убивает любовь. Он делает её невидимой
Долли выходила замуж не за монстра. Стива был весёлым, ласковым, красивым. Он умел говорить комплименты, дарить подарки, смешить детей. В нём не было каренинской ледяной корки. И в этом обманчивом впечатлении скрывалась его главная опасность.
И потом, когда он открыл свою порочную(или слабую) природу, она оказалась в ловушке. Стива не злодей. Он просто не выдерживает тишины семейных вечеров. Ему нужен блеск, лёгкость, женское внимание, суета и эмоции. Дома же — беременность, усталость, капризы, запах щей и детских неожиданностей.
И Долли принимает правила. Сначала обижается. Потом устаёт обижаться. Потом переключается на детей, потому что дети требуют внимания каждый час. Потом привыкает. Потом уже и не ждёт мужа к ужину. Потом перестаёт замечать, когда он не ночует. А что ей оставалось? Чего бы она добилась скандалами? Ну семья, она вот такая. А его счастье, оно вот такое. И как она это изменит? Заставит его терпеть? Терпеть как она? Запишет их к семейному психологу (которых, о, горе нашим предкам, в те времена не было!)? А он что, изменит его тягу к вечеринкам, попросит вспомнить его детство, чтобы найти психическую травму? Или попросит ее танцевать каждый вечер на столе между тарелками с кашей и детскими штанишками? Очень сомнительно.
Это не смирение. Это выживание с другим названием
Женщина с пятью детьми в XIX веке не могла просто взять и уйти. Не потому, что закон такой. А потому, что некуда. Родителей нет. Денег своих нет. Работа для благородной женщины — позор. Одна в мире с кучей ртов — верная гибель не ей, а детям.
Если Долли официально признает, что Стива ей изменяет, ей придётся что-то делать. А делать нечего. Расторжение брака в её положении — это потерять детей (их оставят отцу, потому что у него дом и чин). Остаться без средств. Стать изгоем в том же обществе, где Анну заклевали за открытую любовь.
Долли считает не только копейки. Она считает шансы. Их нет. Ей не к кому прислониться. Ни душой, ни телом. Но она мужественно не ищет развлечений на стороне. Она отдает себя детям. Как бы это было в современности немодно, это правильно. Дети зависимы и они не нужны никому, кроме своих родителей. Здесь они нужны только матери. Как бы это не выглядело несправедливо, но без вариантов, она должна. «Мы в ответе за тех, кого приручили!», а уж если родили особенно — разве это не так?
Почему она не видит измен? А зачем их видеть?
В молодости мы думаем, что измену надо заметить сразу, выкричать, выгнать, развестись. А еще желательно отомстить как можно скорей. Долли же оказалась мудрой, она ведёт себя гадко — терпит, прощает, делает вид, что ничего не случилось.
Так невидение становится защитой. Не от правды — правда и так жжёт. А от необходимости выбирать между плохим и ещё худшим. Мудро? Безысходность?
Долли выбирает терпеть. Не потому, что она жертва по призванию или глуповата от рождения. А потому, что другой путь ведёт к пропасти. Не ее, ее детей.
Здесь Толстой выглядит безжалостнее любого моралиста. Он показывает, что иногда самый нравственный на вид выбор — просто маскировка отсутствия выбора.
Стива — мужчина, которому прощают потому, что он приятный
Есть такие люди. Беспардонно совершающие бесчинства. Но им все сходит с рук. Почему? А потомуШТА. И только редкие личности видят истину, но тоже не вмешиваются, ибо если он баловень судьбы, то кто я, чтобы с этой судьбой спорить?
Никто не любит Каренина. А Стиву любят все. Он душа компании, умеет рассмешить, никогда не давит, не требует, не упрекает. Он из тех мужчин, про которых говорят, что «бабник, но хороший человек». Держитесь, милые, от таких подальше!
Но Долли прощает его раз за разом не от слабости. Она-то хорошо его уже знает и он ее больше не введет в иллюзию своей «хорошести». Она хорошо помнит, как он стоял на коленях, как плакал, как обещал, как приносил цветы. Она верит? Нет. Но ей нужно во что-то верить, чтобы не сойти с ума. Она принимает его извинения. Внешне.
Стива не мучается совестью долго. Ему хватает извиниться, и мир восстановлен. Он искренне считает себя неплохим мужем — зарабатывает, не бьёт, детей любит на своём уровне. То, что спит с гувернантками и актрисами, в его картине мира — мелкое хулиганство, не более. Картина мира его супруги не его проблема. Бывает ведь такое мнение, верно?
Но и эта сильная женщина не лишена слабости, ведь иногда, глядя на его улыбку, начинает сомневаться, что может, я и правда требую слишком много? Может, все мужики такие? Может, сама виновата — родила пятерых, располнела, не успеваю за собой следить?
Вот как работает бытовая ловушка. Женщина начинает оправдывать того, кто её предаёт. Потому что если не оправдывать — придётся признать, что жизнь прожита рядом НЕ с ТЕМ человеком. Придется признать провал всей жизни, начинать заново, с нуля, нет, не с нуля, а с минуса, нельзя ведь забывать про багаж негативного опыта и пятерых детей.
Дети как главный аргумент остаться
У Анны один Сережа, и она его бросает. У Долли — табун, и она никого не бросает. Это добродетель, инстинкт или кандалы для нее? Или это все как-то перемешано?
Каждый новый ребёнок приращивает Долли к дому сильнее. Уйти с тремя — невозможно. С пятью — фантастика. Даже если бы Стива сам подал на разрыв брака, куда она потащит эту ораву?
Толстой не идеализирует материнство в сцене с Долли. Нет святого сияния над кроваткой. Есть усталость, бессонница, болезнь, слёзы, грязное бельё, вечный крик. И в этом хаосе женщина перестаёт быть любовницей — она становится функцией. Кухня, дети, стирка, снова дети.
Стива же остаётся в роли гостя, который иногда заходит в эту комнату и удивляется, как тут можно жить? И уходит туда, где чисто, вкусно пахнет духами, где женщина улыбается и не просит денег на сапоги для третьего.
Долли могла бы возненавидеть мужа. И она ненавидит. Но рядом с ненавистью живёт привычка. И страх. И спасительная мысль: «Ради детей терплю».
Сейчас иногда правда в том, что как раз ради детей надо уходить. Но Долли не сейчас, а тогда, и не знает этого. И даже если бы знала — некуда.
Что Анна могла бы сказать Долли, но не сказала
Анна и Долли встречаются в романе несколько раз. Сестра Анны, Бетси, вообще из другого теста. Но Долли ближе к Анне по уму и чуткости. Только Анна выбирает страсть и гибнет. Долли выбирает долг и медленно гниёт в быту.
Интересно, что Анна ни разу не предлагает Долли помощи. Не зовёт с собой. Не говорит: «Уходи, я поддержу». Почему? Потому что Анна понимает риск своего выбора. Но ещё потому, что Долли для Анны — зеркало, в которое страшно смотреть. Если Долли терпит и не уходит, то она делает вывод, что её, Аннин, путь — не единственный. Кажется, можно и так. Просто Анна не хочет так.
Долли же глядя на Анну, завидует? Или ужасается? Скорее ужасается. Для Долли Анна — женщина, которая разбила всё и не собрала даже себя. Долли, может быть, и хотела бы такой смелости, но цена слишком высока.
И здесь роман ставит вопрос без ответа, что лучше — сгореть за три года или догорать тридцать лет?
Каждая женщина отвечает сама. Толстой не даёт правильного ответа. Даёт только лица. И Долли, растерявшую красоту, и её вечно мокрые руки, и её взгляд, в котором давно погасло желание.
Почему мы перестаём считать Долли скучной с возрастом
В юности смотреть на Долли досадно. Ну как можно быть такой тряпкой? Пусть бы ушла, нашла работу (ха-ха, реалии 19 века), начала новую жизнь. Но после сорока ты понимаешь, что новая жизнь не начинается с хлопка дверью. Особенно если за дверью — снег, ни гроша, пятеро детей и ноль денег.
Долли не жалкая. Она страшная своей обыкновенностью. Потому что таких Долли вокруг нас — половина женских лиц в толпе. Они не бросают мужей-изменников не от любви. От усталости. От отсутствия тыла. От того, что внутри давно всё сломалось, а снаружи надо держать осанку. Из внутренней гордости. Ради детей.
Толстой не осуждает Долли. Он показывает её вечер, когда все дети уложены, Стива опять «задержался в клубе», а она сидит на кухне с чашкой остывшего чая и смотрит в стену. И в этом взгляде — не ненависть. Тишина.
Долли не героиня. Не жертва в белом платье. Не святая мученица. Она — живая женщина в тупике жизни. Её история не учит «терпеть» и не зовёт «бросать». Она просто напоминает, что иногда невидение — не слабость, а единственная доступная форма защиты.
Стива умрёт раньше от кутежа или доживёт до седин, меняя любовниц. Долли состарится в хлопотах, вырастит детей, дождётся внуков. И никто не напишет роман о её терпении. О ее тихой победе. Потому что это скучно. Потому что без страстей и без рельсов.
Но именно в этой скуке — правда большинства. И она тяжелее, чем тот злополучный поезд.
Вы кого вспоминаете, когда читаете про Долли — свою тётю, соседку, себя? И менялось ли ваше отношение к этой женщине с годами?
Читайте еще: