Лето в деревне пахло не только мёдом с пасеки деда Матвея, но и гнилью застоявшейся воды из старого пруда, куда местные бабы ходили полоскать бельё. В этом году тополиный пух летел так густо, словно само небо решило содрать с земли старую шкуру. Этот пух забивался в окна, скрипел на зубах и оседал на сердце точно такой же душной, липкой тревогой.
Ленка стояла у калитки и смотрела, как её муж, Андрей, в пятый раз заводит свой «уазик». Мотор чихал, плевался сизым дымом, но отказывался схватывать.
— Да чтоб ты сгорел, железяка проклятая! — Андрей с досады пнул колесо, вытирая лоб промасленной тряпкой. — Лен, ну чего ты стоишь, как истукан? Иди в дом, не отсвечивай.
— Может, останешься? — тихо спросила она, перебирая пальцами край выцветшего сарафана. — Чую я неладное. Сердце щемит.
— Вот завела шарманку! — он даже не обернулся, копаясь в моторе. — Мне в город надо. Запчасти кончились, если я сегодня не съезжу, комбайн встанет колом в поле. Кому твоё «чует» нужно, когда посевная горит?
Ленка замолчала. Она знала, что в город ему нужно не только за запчастями. В городе жила она. Разлучница с белыми, словно тополиный пух, волосами, о которой судачила вся деревня. Знали все, кроме, как это обычно и бывает, самой обманутой жены? Нет, Ленка знала. Бабы не дадут пропасть — донесли на хвосте в первый же месяц.
В доме было зябко и пусто. Ленка поправила скатерть, взглянула на свои руки — грубые, с въевшейся в трещины землёй, с обломанными ногтями. Разве могли они сравниться с холёными ручками городской стервы, пахнущей лаком и духами?
Андрей уехал, оставив за собой шлейф пыли и горечи. Ленка пошла на огород, чтобы занять мысли прополкой, но земля сегодня не принимала её боли. И тут, словно по заказу, скрипнула соседская калитка.
На пороге стояла Зинка. Зинка-змея, как называла её про себя Ленка. Раскрасневшаяся, с масляным блеском в глазах, она сжимала в руках банку с молоком.
— Ленк, привет! Я тут тебе парного принесла, гляжу, ты сама не своя, — пропела Зинка, хотя её глаза шарили по двору, выискивая фигуру Андрея. — Андрей-то где? Уехал, что ли?
— Уехал, — сухо ответила Лена, даже не приглашая соседку в дом. — По делам.
— По делам, говоришь? — Зинка хитро прищурилась, усаживаясь на лавку без приглашения. — Ой, Ленка, я тебе как подруга скажу... Накипело. Ты думаешь, он к той белобрысой поехал? Дурёха ты. Это всё отмазка.
Внутри у Лены всё оборвалось. Она не хотела слушать Зинку, потому что знала: каждое слово гадюки будет ядом. Но ноги словно приросли к земле.
— Ты чего мелешь? — прошептала Лена.
— А то! — Зинка подалась вперёд, обдавая её запахом пота и лука. — Я вчера в бане с сестрой твоего Андрея, с Веркой, парилась. Так она разболталась по пьяни, что Андрюшка твой с племянницей моей, Светкой из райцентра, спутался. А белобрысая эта — так, для прикрытия. Светка-то молодая совсем, девятнадцать лет дуре. Верка ругалась страшно, а он её послал. Сказал: «Брошу Ленку, как только Светка родить надумает».
Мир поплыл у Ленки перед глазами. Тополиный пух перестал быть просто пухом — он превратился в снег, заметающий её жизнь. Ревность, дикая, животная, ударила в голову. Но не к той, городской, которую она никогда не видела, а к той, о ком только что услышала.
— Врёшь ты всё! — выкрикнула Лена, схватив банку с молоком. — Ты всегда завидовала, что Андрей на мне женился, а не на тебе! Ты же за ним с восьмого класса бегала!
— Завидовала? — Зинка зло рассмеялась, вставая. — Да кому ты нужна, дура деревенская? Ты хоть в зеркало себя видела? Мужик устал от твоей кислой рожи. А я тебе правду пришла сказать, чтобы ты не позорилась, когда он тебя на улицу вышвырнет!
Зинка ушла, хлопнув калиткой так, что с петель посыпалась ржавчина. Лена стояла посреди двора, сжимая холодную банку. Слез не было. Была пустота, которая требовала действий.
Ночь навалилась на деревню внезапно, как медведь. Ленка не спала. Она сидела в кухне, не зажигая света, и смотрела на дорогу. Фары «уазика» разрезали темноту около полуночи. Андрей вернулся пьяный — это было слышно по тому, как он споткнулся о ведро.
— Спишь, что ли? — буркнул он, заваливаясь в дверь. От него разило спиртом и чужими, приторно-сладкими духами. — Пожрать дай.
— Ты где был, Андрей? — голос Лены прозвучал глухо из темноты.
— Я сказал — в городе. Чего допрос устроила? — он щёлкнул выключателем, зажмурившись от света. Увидев её лицо, он осёкся. Ленка была бледнее полотна.
— Светка... — тихо произнесла она. — Скажи мне про Светку.
Андрей замер. Его лицо, обветренное и грубое, на секунду потеряло самоуверенность. Он отвёл глаза, снимая грязные сапоги.
— Какая ещё Светка? Придумала глупость...
— Не ври! — Ленка вскочила, хватая со стола первое, что попалось под руку — большую поварёшку. — Ты на комбайн для кого зарабатываешь? Для нас или для того, чтобы новую семью кормить?! Я всё знаю! Верка твоя, сестрица, разболтала!
Андрей побледнел. Он понял, что запираться бесполезно. Он устал врать, устал разрываться между жалостью и страстью.
— Ну знаешь... И что? — вдруг зло ответил он, трезвея на глазах. — А что ты мне дала, Лена? Детей нет, в доме тоска смертная, ты вечно с постным лицом. Светка... она живая. Она смеётся. Она меня ждёт.
— Живая? — Ленка горько усмехнулась. — Она тебя ждёт, потому что ты ей жизнь красивую обещаешь. А как придёт время картошку копать да твои носки стирать, так и она станет «постной». Думаешь, я всегда такой была? Это ты меня такой сделал!
— Ну и о чём теперь говорить? — Андрей махнул рукой и сел на табурет, обхватив голову руками. — Раз ты всё знаешь... Решать надо. Я к Светке уйду. Так будет честно.
В доме повисла тишина. Ленка ждала этих слов, но всё равно они резанули по сердцу тупым ножом. Она медленно опустила поварёшку на стол.
— Честно? — переспросила она. — Ты думаешь, это честно? Ты десять лет из меня соки тянул, а теперь решил, что я отработанный материал? Уезжай. Прямо сейчас. Но запомни, Андрей: я не буду сидеть и ждать, пока ты наиграешься.
Андрей поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление. Он ожидал истерики, слёз, мольбы, но не этого холодного спокойствия.
— А что ты сделаешь? — спросил он с усмешкой, пытаясь скрыть растерянность.
— А вот это уже не твоя забота. Катись к своей Светке. И дверь за собой закрой. Сквозняк.
Он ушёл, хлопнув дверью. Заурчал мотор «уазика», и звук растворился в ночи. Ленка осталась одна. Сначала она просто сидела, глядя в одну точку. Потом по щекам потекли слёзы. Она оплакивала не предательство, а свою глупость и годы, убитые на нелюбившего человека.
Утро встретило её стуком в дверь. На пороге стояла Зинка. Но на этот раз её лицо было не ехидным, а испуганным.
— Ленка... ты это... не убивайся сильно, — затараторила она. — Я ж не со зла тебе вчера сказала. Думала, проучим гада.
— Уйди, Зина, — устало ответила Лена.
— Да погоди ты! — Зинка понизила голос. — Тут такое дело... Твой Андрей-то... Он на повороте у старой мельницы в столб влетел. Говорят, насмерть. «Скорая» приехала, да поздно. Пьяный был...
Земля качнулась под ногами Ленки. Она схватилась за косяк, чтобы не упасть. В ушах зашумел ветер, тот самый, что гнал тополиный пух.
— Врёшь, — прошептала она побелевшими губами. — Ты вечно врёшь.
— Да какие тут шутки! — Зинка перекрестилась. — Там народ уже собрался. И Светка эта прибежала. Голо́сит, как белуга. А мне чего её жалеть? А вот тебя жалко, Лен. Мужик твой всё-таки.
Ленка не помнила, как дошла до того проклятого поворота. Толпа зевак уже рассосалась, остался лишь покорёженный остов «уазика» да инспектор ГАИ, составляющий протокол. Чуть поодаль, прямо на пыльной траве, сидела она — та самая Светка. Молодая, с глупым, заплаканным лицом, она растирала тушь по щекам и подвывала, уткнувшись в плечо Верки, сестры Андрея.
Ленка подошла медленно. Верка подняла на неё тяжёлый взгляд, полный ненависти и боли.
— Довольна? — процедила Верка. — Довела мужика до ручки. Из-за тебя он пить начал.
Ленка ничего не ответила сестре мужа. Она смотрела на Светку. Та подняла глаза и вдруг замерла, словно кролик перед удавом. В её взгляде плескался не гнев, а первобытный ужас.
— Это ты... — прошептала Светка, икая от слёз. — Ты его прокляла! Я знаю! Не смотри на меня так!
Ленка молчала. Она смотрела на разбитый автомобиль и думала о том, что ещё вчера Андрей пинал это колесо, живой, злой, горячий. А сегодня он — лишь строчка в протоколе.
— Не я его прокляла, — тихо, но так, что услышали все, сказала Лена. — Жадность его сгубила. И твоя молодость, Светочка. Беги домой, пока и тебя жизнь не переехала этим колесом.
Лена развернулась и пошла прочь. Мимо баб, которые шептались за её спиной, мимо разрушенной мельницы, мимо полей, которым уже было всё равно. Тополиный пух всё летел, забивая рот и глаза. Он садился на лицо, смешиваясь со слезами.
Она вернулась в пустой дом. Достала из шкафа стопку чистого белья, которое Андрей уже не наденет. Отнесла на помойку. Потом вымыла пол, чтобы смыть следы его грязных сапог. На душе было странно: боль сжимала тисками, но где-то глубоко, на самом дне, просыпалось давно забытое чувство. Чувство освобождения.
Вечером она вышла во двор. Соседский пёс лениво брехал на луну. В сумерках она увидела фигуру, стоящую у забора. Это была Зинка.
— Чего тебе ещё? — спросила Лена без прежней злобы.
— Совет нужен, — неожиданно тихо и серьёзно сказала Зинка, теребя платок. — Мужик мой, Петька, тоже гулять начал. Ты скажи... как ты это пережила? Где силы взяла вот так стоять, гордо, как каменная?
Ленка горько усмехнулась. Оказывается, её личная трагедия стала деревенской притчей.
— Никак не пережила, Зина, — ответила она, глядя в темнеющее небо. — Просто поняла одну вещь. Мы, бабы, за мужиков цепляемся, как за соломинку, и от этого тонем. А надо просто отпустить. И грести к берегу самой.
Зинка постояла, помолчала, а потом неожиданно протянула через забор узелок.
— Тут пирожки. Яблочные. Не поминальные — для жизни. Ты уж прости меня, дуру. Пойдём завтра вместе картошку окучивать? Одной-то тяжко.
Ленка взяла узелок. Пирожки были ещё тёплые. Впервые за долгое время она почувствовала не удушливый запах тополиного пуха, а аромат печёных яблок, земли и жизни, которая, несмотря ни на что, продолжается.