Чай остыл уже час назад. Николай Иванович смотрел на темную поверхность воды в стакане, но не видел ее. Он видел кусочек чужих обоев с розочками на той стороне улицы, где горел свет. Там жила молодая семья, там всегда было шумно и тесно. У него же было тихо.
Тишина - это страшная вещь, когда тебе за семьдесят. Она не просто стоит в комнате, она ложится на плечи тяжелым одеялом, она дышит в затылок, когда ты ешь один, и шепчет тебе в подушку по ночам.
Жена ушла почти пятнадцать лет назад. Сначала было легче: работа, дача, суета похорон, потом разъезд дочерей. Но годы сыплются, как песок из кулака, и вот ты остаешься один в однокомнатной крепости, которую когда-то называл «нашим гнездом».
Дочери звонили по воскресеньям. Строго по воскресеньям. Лена из Питера говорила про ипотеку, Катя из Мурманска - про то, что у внука температура. Он их любил, но между словами повисла какая-то невидимая стена: у них своя жизнь, полная проблем и радостей, а у него - просто ожидание.
Николай Иванович был не беден
Пенсия позволяла купить лишнюю палку колбасы и даже иногда сходить в кинотеатр, где показывают старые фильмы. Но кино одному - это еще хуже, чем чай одному. Там все держатся за руки, там смеются над чем-то общим, а ты сидишь в бархатном кресле, как музейный экспонат.
И он решился. Сказал себе: «Коля, хорош маяться. Тебе не двадцать, но и не сто. Ищи женщину. Простую. Добрую. Чтобы бульон варила и чтобы было кому сказать: Гроза собирается, ломит поясницу».
Женщину стал искать на рынке. На Центральном. Там, где пахнет укропом и мокрой картошкой, где бабки в платках спорят за копейку.
Он увидел Лиду в овощном ряду
Она продавала помидоры. Платье в синий горошек, скромное, седина в волосах собранная в пучок, руки - тонкие, жилистые, рабочие. И осанка. У Лиды была удивительная осанка человека, который всю жизнь прожил с достоинством.
- Вкусные? - спростл он, краснея как мальчишка.
Она подняла глаза. Серые, чистые, с какой-то вечной печалью на дне.
- Ещё какие, - голос низкий, спокойный. - У них сладость есть.
Так началось. Он специально стал ходить на рынок по вторникам и пятницам, хотя мог покупать в магазине у дома. Когда видел Лиду, внутри разливалось тепло, будто выпил полстакана горячего чая с медом. Потом уже, не стесняясь, подолгу разговаривал с ней обо всём.
Через месяц пригласил её в кафе
Она отказывалась, краснела.
- Ну вы что, у меня и года не прошло, как муж умер, мне не надо этого всего.
Но Николай Иванович был настойчивый, все же согласилась.
В последний раз в кафе она была ещё при СССР. С мужем себя не баловали, все ради детей жили.
Сидели два часа. Говорили о погоде, о том, что цены подскочили, о том, что врачи нынче не те. Лида рассказала, что муж ее, Витя, умер три года назад. Инсульт - одним махом не стало человека. И что душа у нее не на месте, потому что Витя был для нее всем.
Николай Иванович смотрел на её пальцы, которыми она крошила салфетку, и чувствовал, как в груди разворачивается цветок. Вот она. Та самая. Не крикливая, не деловая, не требующая. Простая, как тот розовый помидор. Родная.
Он стал приезжать к ней домой
Помогал с огородом, привозил продукты, особенно яблоки, знал, что Лида их любит. Рвался что-то чинить, хвалил ее борщ. А потом предложил жить вместе. А она расплакалась.
- Не могу, Коля. Извини. Душа моя не лежит. Не надо мне ничего. Я одна привыкла. И Витю не предам.
- А я не предавать зову, - тихо сказал он. - Я жить зову. Вместе - легче и веселее.
Но она уперлась, попросила больше не приходить, и закончить общение.
Он сделал вид, что отпустил. Раз в неделю звонил «просто узнать, как здоровье». Она отвечала сухо, коротко. На рынке кивала, и отворачивалась. Ему было больно. Кололо там, где сердце.
Он знакомился с другими женщинами
Попалась, Галя, которая плакала весь вечер про то, как бывший муж алкаш украл у нее ковер. Другая, Валентина, рассказывала, что носит только бренды - дочь из-за границы шлет, и жаловалась, что «мужчины нынче все козлы, потому что бедные».
Лида видела, что он с какими-то женщинами ходит, и радовалась - значит, нашел свое счастье.
А как-то он пришел на рынок, и сиял. Лида сразу заметила: новая куртка, ботинки начищены, седые волосы зачесаны, а не растрепаны, как обычно.
- Женился? - спросила она.
- Познакомился, - выдохнул он. - Таня. Ей пятьдесят восемь. Вдова. Деловая такая, бойкая. Даже в банке раньше работала.
У Лиды что-то оборвалось внутри
Прямо там, под ложечкой. Она вспомнила, как он чинил кран, как приносил гречку, как назвал её березой. И теперь вот - «Таня, бойкая, из банка».
- Ну и слава Богу, - сказала она твердо. - Пусть все ложится хорошо.
Она действительно желала счастья, хотя не представляла рядом с простым Колей деловую даму, значительно младше его.
Потом видела их вместе на рынке - еще хуже, чем она представляла. Таня эта молодилась, макияж, каблуки. Посматривала на своего ухажора, как на помеху. И как Коля на такое повелся? Видно же, что тетка корыстная. Но зачем ей учить уму разуму старика? Сам разберется.
Николай Иванович продолжал ходить на рынок, и каждый раз подходил к Лиде, чтобы поболтать, и рассказать про Таню.
Лида терпела месяц
Потом не выдержала.
- Коля, - сказала она жестко. - Не хочу я слушать про твоих баб. Надоел ты со своим вниманием. Взрослый мужик, а как дите малое. Нашел - и слава Богу, сиди и радуйся.
Он замолчал. Посмотрел на неё глазами, в которых плескалась такая тоска, что Лида потом всю ночь не спала. Но утром решила: нечего себя жалеть. Не ответила ему взаимностью - пусть теперь не жалуется.
И, кажется, Николай Иванович понял, что его не хотят видеть. Пропал на какое-то время.
А потом случилось странное
За два дня он позвонил ей четырнадцать раз. Четырнадцать! Он, конечно, настойчивый, и, как бы это не грубо звучало, зануда, но зачем это все?
Один раз взяла трубку. Коля снова про свою Таню стал рассказывать - что, кажется, оплошался, глаза были замылены. Лида разозлилась. Ну она-то при чем? Пусть сам разбирается. Еще, не дай Бог, снова начнет к ней липнуть. А она не хочет. Тогда сказала, что ей некогда и сбросила. Дальше просто игнорировала, и уже думала, заблокировать этого Колю.
На третий день звонки прекратились.
«Успокоился, - подумала Лида с облегчением и с болью.»
Через неделю Зоя из рыбных прилавков, вездесущая сплетница, прибежала к ней.
- Лида! А Лида! А ты слыхала? Кольку-то того, который всё помидоры у тебя нюхал…
- Что? - сердце ухнуло в пятки.
- Убили его. Вернее, избили до смерти. Та самая баба, с которой он жил - привела братца своего уголовного. Вроде его - за то, что квартиру на дочь переписал, а не на неё. И денег, мол, требовали, пенсию всю до копейки забрали. А он… он же безобидный был. Голубь. Он же даже голоса никогда не повышал.
Лида сидела на табуретке, и мир вокруг неё поплыл
Зоя ушла. А Лида осталась. Вот почему он так настойчиво звонил.
Она представила, как Коля сидит в своей квартире, наверное, уже с разбитой головой, с заплывшим глазом, с трясущимися руками, и тычет пальцем в кнопки. Ему страшно. Он один. И он набирает единственный номер, который помнит наизусть. Номер Лиды.
Он хотел сказать: «Спаси меня», или просто: «Приходи, мне страшно», или даже: «Прощай, береза моя белая». А она нажимала «отбой». Потому что «надоел».
«Иногда просто выслушать, - думала Лида сквозь слезы. - Это спасти жизнь. Иногда просто ответить: Я здесь, я слушаю... Он умирал и думал обо мне».