Клавдия была добрая. С детства. Нищему не откажет, больного пожалеет, сироту накормит. К ней в дом никто с пустыми руками не заходил, и она никого не отпускала голодным.
Как-то зашла к ней цыганка. Клавдия и ей еды вынесла, как обычно. А та не гадать стала, не просить. Уставилась в глубину комнаты, где в дверях стояла младшая дочка, и выдала: "А дочка-то у тебя больная. Ты меня ещё поищешь".
Клавдия испугалась, перекрестилась, цыганку выпроводила. И забыла. На два года.
А жизнь у Клавдии была непростая. Утром рано вставала. Старшую в школу, младшую в сад. Сама к семи на работу. После работы огород, дом, печка. И двое стариков в доме, один без ноги. Она за ними ухаживала, а они ворчали. Крутилась Клавдия, как белка в колесе. С детства привыкла выживать, не жить.
И вдруг просвет. Старшая в университет поступила. На квартиру очередь подошла, двадцать лет ждали. А потом старики умерли. Один за другим.
Пока Клавдия с мужем за ними ходили, дом держали, родня только в гости наведывалась. На готовое, на чистое, на сытое. А как стариков не стало, так и набежали. Делить по совести, значит поровну, значит каждому кусок. Муж Клавдии, Пётр, мужик тёртый, провернул с документами какой-то финт. Отхватили они долю побольше. И шесть лет потом его сёстры и братья с ними не здоровались. Те самые, кто каждое воскресенье за их столом обедал.
Продали они родительский дом, купили в новой трёшке мебель. Младшая подросла. Красавица, в волейбол играет, вся в мать статью вышла. Только молчит всё время. Слова из неё клещами тянут. И в школе училка к ней прицепилась, ни за что.
А потом будто прорвало. То ли родня злая что-то в гроб бабушке подложила, то ли грехи родителей догнали. Сестра экзамены провалила. Пошла работать, работа из рук валится. На второй год кое-как поступила, да учиться не может. Заговариваться начала. Глаза пустые, слова чужие.
Тут-то Клавдия и вспомнила цыганку. Кинулась искать. Да где там. Два года прошло, след простыл. Поздно.
Солнышко всё так же вставало. Да светило теперь в пустоту.
Клавдия всю жизнь кормила чужих, а свою дочь не уберегла. Или не захотела заметить, как та сходит с ума? Или не верила, что своя кровь может сломаться?
А теперь вопрос. Виновата ли мать? Можно ли было спасти дочь, если б не ждала чуда, а пошла к врачу сразу? Или цыганка просто предупредила, а Клавдия сама выбрала не слышать?