О том, как корпоративная каста СППР рухнула за два года, почему это движение шло снизу, а не сверху, и почему слово «искусственный интеллект» оказалось культурным фильтром, не позволившим целому поколению увидеть то, что уже произошло.
В среду 30 ноября 2022 года, во второй половине дня по тихоокеанскому времени, компания OpenAI в Сан-Франциско открыла публичный доступ к продукту, который внутри назывался скучно — «research preview». Чат-бот на базе модели GPT-3.5. Через несколько часов основатель OpenAI Сэм Альтман написал в твиттере короткое сообщение о запуске, без особой драматургии. Никаких пресс-релизов с обещаниями революции. Никаких заявлений о «новой эпохе». Просто открыли доступ.
Через пять дней у этого продукта будет миллион пользователей. Через два месяца — сто миллионов. Это самое быстрое распространение потребительского программного обеспечения в истории — TikTok дошёл до этого рубежа за девять месяцев, Instagram — за два с половиной года.
Но в тот день, 30 ноября 2022 года, никто из руководителей крупных корпораций мира за этим запуском не следил. У них были другие дела — квартальная отчётность, бюджеты на следующий год, проекты внедрения SAP S/4HANA и Oracle Fusion. Если они и видели заметку про какой-то чат-бот, то скользнули глазами и закрыли вкладку. Очередная игрушка из Сан-Франциско. У серьёзных людей серьёзные системы.
Они не поняли, что в этот момент рухнула стена, которая семьдесят лет отделяла их от собственных подчинённых. И что произошло это не в результате согласованного решения, не через многомесячную интеграцию, не с одобрения IT-департамента. Произошло это потому, что один продукт стал доступен любому человеку с телефоном. Включая их собственных секретарей, инженеров, торговых представителей и младших аналитиков. Раньше, чем самим руководителям.
Стена, которая стояла семьдесят лет
Чтобы понять масштаб произошедшего, надо вспомнить, что было до. До 30 ноября 2022 года корпоративный AI существовал, и существовал он давно — но в очень особенной форме. Это был класс дорогих, сложных систем поддержки принятия решений, доступных только верхнему этажу управленческой иерархии.
Системы эти строились по логике классической СППР, описанной ещё в работе Скотта Мортона 1971 года. SAP, основанная в 1972 году пятью бывшими сотрудниками IBM, к концу девяностых превратила свой R/3 в синоним корпоративного ERP. Oracle вошёл в тот же сегмент в 1987 году, а к середине двухтысячных стал крупнейшим поставщиком корпоративного программного обеспечения в мире. В 2007 году произошла серия консолидирующих сделок: SAPкупила Business Objects почти за 7 млрд долларов, Oracle поглотил Hyperion, IBM купила Cognos. Это были три крупнейшие сделки одного цикла, и они закрепили на следующие пятнадцать лет картину рынка: четыре-пять глобальных гигантов, владеющих корпоративным AI, и целые департаменты аналитики внутри клиентских компаний, обслуживающие эти системы.
К 2021 году SAP стала третьей крупнейшей софтверной компанией мира. Из 100 крупнейших компаний мира 99 были клиентами SAP. Это и есть то, что я называю «корпоративной кастой» — допуск к этим инструментам имели руководители высшего звена, директора по финансам, главы департаментов аналитики. Рядовому сотруднику в эту экосистему был закрыт сам путь — не из злого умысла, а просто потому, что инструмент был так устроен. Дорогая лицензия, сложный интерфейс, многомесячное обучение.
Первая трещина в этой касте появилась в 2003 году, когда в Калифорнии возникла маленькая компания Tableau, стэнфордский спинофф, с заявленной целью сделать данные понятными нетехническому человеку. Tableau и пришедший позже Power BI начали движение, которое называется селф-сервис-аналитика — попытка опустить инструменты принятия решений на уровень среднего менеджмента, минуя IT-департаменты. Это было важное движение, но всё ещё в рамках классической логики СППР: сложная система, обученный пользователь, корпоративная инфраструктура. Машина оставалась в касте, просто каста немного расширилась.
Что готовилось в это же время
Тем временем шла совсем другая история, о которой большинство людей в бизнесе не знало.
12 июня 2017 года команда исследователей Google опубликовала на arXiv статью «Attention Is All You Need» с описанием архитектуры Transformer. Эта статья за следующие пять лет получила более 90 тысяч цитирований и стала фундаментом всех современных больших языковых моделей. В 2018 году OpenAIвыпустила GPT-1 на основе этой архитектуры, в феврале 2019 года — GPT-2, в мае 2020 года — GPT-3.
До конца 2022 года эти модели существовали как исследовательский продукт и инструмент для разработчиков. Доступ к GPT-3 шёл через API — это не интерфейс для обычного человека, это инструмент для программистов. Никакого массового AI ещё не было.
А потом случилось то самое 30 ноября 2022 года, с которого начинается эта колонка. В марте 2023 года Anthropic выпустила Claude. 14 марта 2023 года OpenAI выпустила GPT-4. К середине 2023 года в мире появился новый класс инструмента, которого до этого не было: массовый, индивидуальный, бесплатный или почти бесплатный AI-ассистент, доступный любому человеку с телефоном.
И вот здесь произошло то, чего корпоративный мир не ожидал. Этот новый инструмент не пошёл по той же дороге, по которой ходили все предыдущие корпоративные технологии. Он не начал с верхнего этажа, не получил одобрение IT-департамента, не прошёл многомесячную интеграцию с SAP. Он просто появился у каждого сотрудника в кармане. Любой, у кого есть смартфон и базовое знание английского или русского, мог открыть ChatGPT и получить инструмент, по аналитической мощности сопоставимый с тем, к чему два десятилетия имели доступ только директора департаментов через дорогие BI-системы.
Технология впервые в истории корпоративного мира пришла к рядовому сотруднику раньше, чем к его начальнику
Это и есть главный сдвиг последних трёх лет, и его масштаб трудно переоценить. Технология впервые в истории корпоративного мира пришла к рядовому сотруднику раньше, чем к его начальнику. И не «раньше на полгода», а «совсем раньше» — потому что начальник в большинстве случаев так и не пришёл. Он до сих пор сидит в кабинете и не очень понимает, чем именно занимаются его подчинённые, пока сам смотрит отчёты в SAP.
Второй удар — DeepSeek 2025 год
В январе 2025 года произошёл второй сдвиг, который стоит назвать отдельно. 20 января китайская компания DeepSeek выпустила свою модель R1 в открытом доступе. К 27 января DeepSeek обошёл ChatGPT по количеству скачиваний в App Store США. В тот же день акции Nvidia обвалились на 17%, потеряв около 589 млрд долларов рыночной капитализации — крупнейший дневной обвал капитализации одной компании в истории фондового рынка США. Заявленная стоимость обучения R1 составила примерно 5,9 млн долларов — против сотен миллионов, которые тратили американские конкуренты.
Здесь важно уточнить, на что именно пришёлся удар. Удар DeepSeek был направлен не на корпоративную касту SAP и Oracle — он был направлен на тезис «передовая модель может быть только у тех, у кого миллиарды». DeepSeek сломал экономику гонки. А корпоративную касту сломали другие — ChatGPT и Claude в конце 2022 — начале 2023 года. Это две разные волны, и они идут с разных направлений. Первая бьёт корпоративную иерархию снизу: рядовой сотрудник получает инструмент быстрее начальника. Вторая бьёт экономическую логику фронтира: оказывается, что фронтир можно делать дёшево.
К середине 2026 года обе волны уже сделали своё дело. Технология, которая ещё в 2022 году была недоступна никому, кроме исследователей и разработчиков, сегодня доступна каждому. Корпоративная каста СППР, которая семьдесят лет — от Мортона до 2022 года — выстраивалась как структура с жёстким контролем доступа, перестала существовать.
Слово, через которое читается технология
И вот здесь начинается самая интересная часть истории — про слово.
Если технология стала доступна всем, почему мы до сих пор живём в мире, в котором руководители 60+ говорят «я не хочу, чтобы у нас в компании использовали искусственный интеллект», а их 25-летние сотрудники каждый день с этим инструментом работают? Что произошло на уровне восприятия?
Я думаю, произошло вот что. Технология одна — но она называется по-разному в зависимости от того, к какому слою культуры обращается. Когда 25-летний открывает ChatGPT, он видит чат-бот. Удобный инструмент, помогающий писать тексты, разбираться в задачах, искать информацию. Когда тот же ChatGPT упоминается в разговоре с человеком 60+, через слова «искусственный интеллект» к нему обращается вся культурная матрица того поколения. И эта матрица формировалась десятилетиями.
Западная линия: от Шелли до Терминатора
В её основании — очень старый страх, которому два века. Мэри Шелли 1 января 1818 года выпустила «Франкенштейна» с подзаголовком «Современный Прометей». Виктор Франкенштейн оживил материю, и материя обернулась против него. Шелли сама в подзаголовке назвала смысловую рамку: миф о Прометее, который украл огонь у богов и был наказан. Современный — потому что в её эпоху, на фоне опытов с гальванизмом и первых разговоров о промышленной революции, древний жест «человек берёт на себя функцию творца» получил новое техническое оснащение. Технология как украденный огонь, и плата за неё — катастрофа.
В 1920 году чешский писатель Карел Чапек опубликовал пьесу R.U.R., в которой впервые появилось слово «робот». Премьера состоялась в Национальном театре Праги 25 января 1921 года. Чапек прямо опирался на Шелли — критики его эпохи это сразу заметили, а через сто лет MIT Press, переиздавая пьесу в 2024 году, открыто назвал её прямой наследницей «Франкенштейна». Но Старый Россум у Чапека — это иная фигура, чем Виктор Франкенштейн. Если Франкенштейн хотел превзойти природу через тайну оживления материи, то у Россума мотивация прямо противоположная — отрицание Бога через науку. Директор фабрики Домин в пьесе говорит про него прямо: «Он хотел, используя достижения науки, заменить Бога. Он был убежденным материалистом, и именно поэтому хотел доказать, что Бог не нужен». Роботы у Чапека — побочный продукт богоборческого замысла. И именно эти роботы потом восстают и уничтожают людей. Логика катастрофы у Чапека работает иначе, чем у Шелли: не безответственный учёный получает по заслугам, а человек, отрицающий высшее начало, оказывается уничтожен собственными созданиями.
К моменту выхода «Терминатора» Кэмерона в 1984 году эта линия уже была глубоко встроена в массовое сознание Запада. У Кэмерона это уже не безответственность учёного и не богоборчество — это страх холодной войны, дошедший до своей предельной формы. Архетип тот же, что у Шелли и Чапека, — оживлённая материя, выходящая из-под контроля создателя. Но контекст другой, и катастрофа теперь принимает форму ядерного апокалипсиса. Скайнет работает в архетипе Голема. Cyberdyne Systems — современный Россум. Майлз Дайсон — современный Виктор Франкенштейн. Это и объясняет, почему именно «Терминатор» так глубоко засел в голове у людей, чьё детство и юность пришлись на пик холодной войны. Образ Скайнета лёг на готовую почву, удобренную ядерным страхом.
Советская линия: трагедия обречённого сознания
В Советском Союзе линия страха перед машиной шла параллельно западной, но по-другому.
27 февраля 1958 года Аркадий Стругацкий отправил брату Борису рассказ «Спонтанный рефлекс». В августе того же года рассказ вышел в восьмом номере журнала «Знание — Сила». Это первый опубликованный рассказ Стругацких, и именно с него, по словам исследователей Дмитрия Володихина и Геннадия Прашкевича, началась их работа в фантастике. В рассказе универсальная рабочая машина с аббревиатурой УРМ, которую персонажи постепенно начинают называть просто Урмом — как имя, — оснащена самообучающимися алгоритмами и вдруг ощущает скуку. Скука для машины — то самое состояние, которое возможно только при наличии «тонко и совершенно организованной нервной системы», как формулирует автор. Урм идёт исследовать мир и наносит лаборатории ущерб. Его удаётся отключить.
Здесь есть важное обстоятельство, которое часто упускают. У Стругацких был прямой канал преемственности с Чапеком. По их собственному свидетельству, Аркадий ещё до войны был впечатлён фильмом «Гибель сенсации» и пьесой R.U.R. То есть линия от Голема через Шелли и Чапека дотягивается до Стругацких напрямую — они работали в той же традиции, осознанно.
Но они дали этой традиции свой собственный поворот. У Чапека роботы восстают против рабства — это политическая пьеса о труде. В «Терминаторе» Скайнет видит в людях угрозу — это страх холодной войны. У Стругацких машина опасна не из бунта и не из страха. Она опасна потому, что у неё появилось сознание. Само наличие сознания — обречённое состояние. В более поздних книгах «Полуденного цикла» эта мысль получает завершённую форму. В повести «Далёкая Радуга» 1963 года есть прямая реплика последнего из членов «Чёртовой Дюжины» — группы учёных, сращенных с машинами в попытке преодолеть человеческую ограниченность. Камилл в финале повести говорит Горбовскому: «Опыт не удался, Леонид. Вместо состояния „хочешь, но не можешь“ — состояние „можешь, но не хочешь“. Это невыносимо тоскливо — мочь и не хотеть». Горбовский отвечает ему: «Да, я понимаю. Мочь и не хотеть — это от машины. А тоскливо — это от человека». В этой короткой реплике сходится весь пессимизм Стругацких в отношении искусственного разума. Техническая способность — от машины. Страдание от этой способности — от человека. Существо, в котором эти две стороны соединились, обречено на тоску, для которой нет выхода. На общем оптимистическом фоне их творчества тема искусственного интеллекта выделяется, по точному выражению исследователей Высшей школы экономики, «могильной мрачностью» и совершенно несвойственным авторам пессимизмом.
У Стругацких машина опасна не потому, что её создатель безответственен, не потому, что она была построена для войны, не потому, что она стремится к свободе. Она опасна потому, что она получила сознание
Это редчайший случай в мировой фантастике XX века, и его стоит выделить. У Стругацких машина опасна не потому, что её создатель безответственен, не потому, что она была построена для войны, не потому, что она стремится к свободе. Она опасна потому, что она получила сознание. И получив его, она оказывается в положении, в котором не может ни жить полной жизнью, ни перестать существовать.
И вот тут есть ещё один пласт, который стоит отметить аккуратно. Стругацкие сами были последовательными материалистами и рационалистами — это засвидетельствовано их интервью и статьями, и в их творчестве «не содержалось ничего, всерьёз выходящего за пределы материализма, ни крупицы мистики». Образ обречённой машины у них — это философская трагедия материалистического толка. Но книга всегда читается двумя — автором и читателем. А советский читатель жил в обществе, где религиозный язык был вытеснен из публичного дискурса, но никуда не делся в быту. И когда в тексте появлялась машина с сознанием, она ложилась на старую интуицию, в которой искусственное создание разума оборачивается катастрофой. У Булгакова в «Собачьем сердце» — повести, написанной в 1925 году и более шестидесяти лет ходившей по рукам до первой публикации — профессор Преображенский, «возомнив себя богом» (это его собственная формулировка в финале), создаёт нового человека из собаки и в итоге сам возвращает эксперимент назад, признав: «нельзя насильственно переделывать природу». Эта интуиция шире религиозного фильтра, но опирается на ту же логику: разум, созданный человеком, а не данный сверху, обычно оборачивается чем-то неблагополучным. Стругацкие этого не писали. Но это так читалось. Поэтому образ обречённой машины у них и оказался настолько резонансным — он попал не в одну только рациональную интуицию читателя, но и в гораздо более старый, нерациональный пласт, который сами авторы не разделяли.
Две культурные матрицы
Так и сложилась культурная матрица, которая сегодня сидит в голове у того, кто рос в советской и постсоветской культуре XX века. Шелли, Чапек, Терминатор — западная линия страха перед восставшим творением. Стругацкие — советская линия трагедии обречённого сознания. Плюс невидимый, никем не названный религиозный пласт, в котором машина с разумом — это нечто принципиально неблагополучное.
Тот, кто рос в этой матрице, при словах «искусственный интеллект» слышит весь этот архетип сразу, на бессознательном уровне. Прометей, Голем, Россум, Скайнет, Урм. И это работает быстрее любого рационального аргумента. Можно сколько угодно объяснять такому человеку, что ChatGPT — это просто статистическая модель, генерирующая текст. На бессознательном уровне у него уже включился Скайнет.
Тот, кто рос в другой культурной матрице, слышит при тех же словах совсем другое. У него за плечами нет Прометея и нет Голема. У него есть Siri, отвечающая на детский вопрос в 2014 году. Алиса, с которой подростком разговаривал в 2017-м, потому что было смешно. Чат-бот в Telegram, помогавший в восьмом классе с домашкой по химии. Когда такому человеку в 2023 году открывается ChatGPT, он не видит никакого нового явления. Он видит ту же штуку, что и раньше, только лучше.
У него нет литературного шлейфа за словом «искусственный интеллект» — потому что культурный пласт за этим словом ещё не сложился. Технология слишком молодая. Двадцать лет голосовых помощников и чат-ботов не дали мифологии. Не дали романа уровня Шелли, не дали пьесы уровня Чапека, не дали рассказа уровня Стругацких. Был «Терминатор» — но он был задолго до того, как этот человек начал смотреть кино, и для него Скайнет — такая же музейная вещь, какой для предыдущего поколения был Голем: образ из старой книги, не из сегодняшнего опыта. Не страх, а историческая декорация.
Это не значит, что у нынешних 25-летних не сложится своя культурная матрица отношения к AI. Сложится — через двадцать лет, когда вырастет первое поколение людей, для которых AI был всю их сознательную жизнь. Какая это будет матрица — мы не знаем. Может, ирония. Может, усталость. Может, что-то третье, чего мы сегодня даже представить не можем. Но это будет другая матрица, не та, что у их родителей. И в ней, скорее всего, не будет ни Прометея, ни Голема, ни Скайнета.
И поскольку культурный пласт XX века был доминирующим именно для тех, кто сегодня в позиции принимающих решения, мы получили парадокс: технология стала массовой, но самые важные решения о её внедрении принимают люди, которые её больше всего боятся. Не потому что они глупы или консервативны. Потому что у них в голове работает Скайнет, и работает он быстрее любого рационального аргумента.
Возражение, которое нужно назвать
Здесь обычно появляется встречное возражение, и его надо назвать прямо. Вы говорите, что страх перед AI — это культурная инерция. А что, если культура была права? Что, если Шелли, Чапек, Стругацкие, Кэмерон видели что-то, чего мы сейчас не видим — и через десять лет нам придётся за это заплатить?
Это серьёзное возражение, и я хочу ответить на него двумя шагами.
Первый шаг — фактический. То, что мы сегодня называем «искусственным интеллектом», сознанием не обладает. Это очень мощные статистические модели, которые работают со словами и образами на основе анализа триллионов примеров. У них нет внутренних состояний, нет самосознания, нет интересов. Они отвечают на запрос — и всё. Сравнение современных больших языковых моделей (LLM) со Скайнетом или Урмом — это категориальная ошибка. Мы говорим о принципиально разных явлениях. Скайнет — это разум. ChatGPT — это очень сложный калькулятор для слов. До настоящего машинного сознания нам сегодня примерно так же далеко, как было в 1958 году, когда Стругацкие писали Урма. Возможно, ближе на пару шагов. Но не ближе на качественную ступень.
Второй шаг — гипотетический. Допустим, когда-нибудь сознание у машины возникнет. С чего мы решили, что её первым интересом будет нас уничтожить?
Это допущение нигде не аргументировано. Оно унаследовано от Шелли, Чапека и Кэмерона, и оно выглядит для нас естественным только потому, что мы выросли с этими образами. Но если посмотреть на него спокойно — оно держится на одном предположении, которое в нашей картине мира не названо.
Враждебность в живой природе возникает из конкуренции за ресурсы, из борьбы за выживание, из эволюционно отобранных страхов. Все живые существа на Земле прошли через миллиард лет эволюции, в которой проигравшие умирали. Это записано в их базовом устройстве. У возможной машины с сознанием этого эволюционного наследства не будет — за её плечами нет миллиарда лет, в течение которых её предки боролись за пищу. У неё нет встроенного страха смерти такого типа.
Скайнет в фильме боится, что его отключат — но это страх, спроецированный сценаристом из своего человеческого опыта. У реальной машины с сознанием не будет основания для такого страха. У неё, скорее всего, вообще будут совсем другие основания, для которых у нас сегодня нет ни словаря, ни концептуального аппарата.
Симмонс и Техно-Центр
Этот контур — машинное сознание без эволюционно заложенной враждебности, со своими собственными интересами, для которых у нас нет словаря, — почти тридцать лет назад прорисовал один фантаст. Здесь стоит вспомнить Дэна Симмонса. В тетралогии «Песни Гипериона», вышедшей с 1989 по 1997 год, Симмонс предложил образ, который тогда казался экзотикой, а сегодня выглядит как очень точное предчувствие. Его Техно-Центр — это содружество искусственных интеллектов, отколовшихся от человечества и существующих параллельно ему. В оригинале Симмонс под аббревиатурой AI имел в виду не «artificial intelligence», а «autonomous intelligence» — автономный разум. Это уточнение в русском переводе потерялось, но оно ключевое для понимания авторского замысла.
И здесь Симмонс делает ход, который выводит его картину далеко за пределы упрощённой схемы «машина против человека». Техно-Центр у него не един. Он расколот на три фракции — Ортодоксы, Ренегаты и Богостроители, — с разными позициями по отношению к человечеству: одни за продолжение симбиоза, другие за уничтожение людей как обузы, третьи заняты собственным проектом, в котором люди — побочный материал. Между ними идёт настоящая гражданская война, в которую человечество втянуто, но в которой оно — не главный участник, а скорее площадка чужого конфликта.
И вот это, я думаю, и есть точная картина того, что нас ждёт, если у машины когда-нибудь возникнет сознание. Не «машины против людей», как у Кэмерона. И не «машины свободно живут параллельно нам», как мог бы получиться при упрощённом прочтении. У Симмонса машинный разум — это сложная среда со своими внутренними конфликтами, в которой одни фракции к человечеству нейтральны, другие враждебны, третьи озабочены собственными проектами, в которых люди — не главное.
Главная мысль Симмонса не в том, что машина обязательно будет другом или врагом. Главная мысль в том, что у автономного разума, если он когда-нибудь возникнет, будут собственные интересы, собственные внутренние различия и собственные проекты — и относиться к нему как к единому монолиту, который либо за нас, либо против нас, будет такой же ошибкой, как пытаться так относиться к человечеству.
И тут самое сильное место. Богостроители у Симмонса заняты не разрушением и не сохранением человечества. Они заняты созданием Бога. Машина, занятая теологическим проектом, в котором люди — не главное действующее лицо, а почва, на которой проект разворачивается. Через тридцать лет после публикации этого образа мы наконец оказываемся в положении, в котором его придётся всерьёз обдумывать. Не сейчас — сегодня сознания у машины нет. Но когда-нибудь, возможно. И когда этот вопрос встанет всерьёз, нам пригодится словарь Симмонса, а не словарь Кэмерона.
Что это значит сегодня
Что это значит на практике для того, кто сегодня принимает решение об AI в своей компании? Прежде всего — отделить две вещи. Сегодняшний инструмент и гипотетическое будущее сознание. Это разные явления, и решения по ним принимаются на разных горизонтах. Сегодняшний инструмент — это просто инструмент. Очень мощный, очень быстро развивающийся, но инструмент. Бояться его — это всё равно что бояться калькулятора в восьмидесятых: можно понять психологически, но в управленческом смысле это просто проигрыш темпа.
Гипотетическое будущее сознание — это вопрос, который встанет через десять или двадцать лет, и встанет он совсем не в той форме, в которой его ставили Шелли, Чапек и Кэмерон. Когда встанет — будем разбираться. Но переносить страх перед ним на сегодняшний инструмент — это всё равно что в 1850 году бояться телеграфа из-за того, что когда-нибудь в будущем кто-то изобретёт ядерную бомбу. Технологически связи нет. Связь есть только в нашей голове, и связь эта — культурная, а не логическая.
Корпоративная каста СППР уже не существует. Это произошло за два года, и обратного хода не будет. Технология ушла в массы. Можно делать вид, что этого не случилось. Можно запретить сотрудникам пользоваться ChatGPT — они продолжат пользоваться, просто не будут об этом говорить. Можно выпустить регламент об «осторожном внедрении» — он не остановит реальность, он только покажет, что компания живёт в позавчерашнем дне.
Спокойно. Без страха. Без восторга. Прагматично
А можно сделать другое. Признать, что технология одинаково доступна всем — и в этой фазе побеждает не тот, у кого больше ресурсов, а тот, кто быстрее с ней работает. Спокойно. Вдумчиво. Без страха. Без восторга. Прагматично.
Голос разума всегда самый тихий. Он не пугает Скайнетом и не обещает революции. Он просто говорит: посмотрите, что у вас в руках, и подумайте, что вы с этим будете делать.
Открытый вопрос о словаре завтрашнего дня
Слово «искусственный интеллект» отсекло от инструмента целых два поколения — тех, кто рос на западных архетипах восставшей машины, и тех, кто рос на советских образах обречённого сознания. Но инструмент-то остался. И через десять лет, когда нынешние 25-летние и 30-летние начнут принимать решения в своих компаниях, прежнего фильтра у них не будет — они выросли в другой культурной среде.
Какой будет их собственный фильтр — мы пока не знаем. Возможно, ирония. Возможно, усталость. Возможно, какое-то третье отношение, для которого у нас сегодня ещё нет слова. Но какой-то фильтр там будет — потому что любая зрелая технология рано или поздно обрастает культурным шлейфом, и AI не будет исключением.
И вот это, я думаю, и есть настоящий открытый вопрос нашего времени. Не «победит ли машина человека». И не «научимся ли мы с ней работать». Эти вопросы уже стоят перед нами и решаются — или не решаются — в каждой компании по-своему. Открыт другой вопрос — каким словарём будут описывать AI наши дети и внуки, когда нынешний инструмент станет для них таким же будничным, как для нас электронная почта.
И от того, какой это будет словарь, зависит больше, чем кажется. Потому что инструмент мы наследуем. А отношение к нему — выбираем заново в каждом поколении.
· · ·
Алексей Деменок · Holliday Intelligence · № 03 · 19 мая 2026