Октябрь выдался на редкость промозглым. Дождь барабанил по карнизам, ветер гнал по лужам пожухлые листья, и единственным светлым пятном в эту серую субботу был день рождения Жени.
Ира и Вера шли по знакомому двору, пряча лица от мелкой мороси. Подруги дружили ещё с института, а с Женей их связывала особая теплота — та редкая дружба, которая не ржавеет от времени и расстояния. Женя всегда была душой компании: громкая, щедрая на эмоции, умеющая рассмешить даже в самую мрачную минуту.
— Надеюсь, она не напекла тех своих фирменных пирогов с капустой, — Вера передёрнула плечами. — В прошлый раз я три дня мучилась животом.
— Перестань, они вкусные, — Ира нажала кнопку домофона. — Просто у тебя слабый желудок.
— У меня нормальный желудок. А у неё — странная любовь к жареной капусте.
Дверь открыла сама Женя — румяная, в нарядном платье с блёстками, от которой пахло духами и жареным мясом.
— Девочки! Заходите, заходите, я уже заждалась!
В прихожей было шумно. Из зала доносились голоса, звон посуды, чей-то заливистый смех. Они скинули куртки, повесили их в тесный шкаф и прошли в комнату, где уже сидели человек пятнадцать.
Квартира у Жени была большая, сталинской постройки, с высокими потолками и тяжёлыми дверями. Стол собрали из двух сдвинутых вместе кухонных столов — белая скатерть в мелкий цветочек, салатницы, тарелки с нарезкой, бутылки. Всё как положено.
— Проходите, вон там свободно, — Женя махнула рукой в сторону длинного дивана.
Но Ира уже замерла у входа.
В углу комнаты, в старом кресле с продавленной спинкой, сидела женщина.
Ира не сразу её заметила — слишком пёстрым и живым казалось всё вокруг. Но потом взгляд зацепился за неподвижную фигуру у окна, за серое пятно на фоне тёплых узорчатых обоев.
Женщина была одета в длинное платье глухого серого цвета, с высоким воротом и длинными рукавами. Седые волосы стянуты в тугой пучок на затылке. Руки сложены на коленях. Она не ела, не пила, не смотрела по сторонам. Просто сидела, уставившись в одну точку — казалось, на край стола, на недопитую рюмку с мутной жидкостью.
Вера тоже её заметила.
— Ты видишь? — шепнула она, толкнув Иру локтем.
— Вижу.
— Странная какая… Почему никто к ней не подходит?
Действительно, все гости словно бы обходили кресло стороной. Даже племянница Жени, мелкая вертлявая девчонка, которая носилась по комнате с воздушным шариком, делала крюк, приближаясь к тому углу. Не то чтобы её кто-то оттуда гнал — просто само пространство будто бы не пускало.
Женщина не двигалась. Даже веки у неё не дрожали. Если бы не слабое подрагивание пальцев на коленях, её можно было принять за восковую фигуру.
— Может, она глухонемая? — предположила Вера. — Или с деменцией. Жалко выглядит.
— Пойдём спросим у Жени.
Они пробрались через толпу гостей к имениннице, которая как раз разливала компот по высоким стаканам.
— Жень, слушай, — начала Ира, кивнув в сторону угла. — А кто это у тебя там? В сером платье.
Женя подняла глаза.
— Где?
— В кресле, у окна. Сидит тихо, ни с кем не разговаривает.
Женя моргнула, посмотрела туда, потом снова на Иру.
— Ты чего? Там никого нет. Кресло пустое.
Вера переглянулась с Ирой.
— Жень, не смешно, — сказала Вера. — Мы серьёзно. Вон же она, в углу. Серое платье, седые волосы. Сидит уже минут десять, никто к ней не подходит.
Женя поставила кувшин на стол. Её лицо на мгновение сделалось растерянным, а потом она улыбнулась — той особой улыбкой, которой успокаивают расшалившихся детей.
— Девочки, вы хорошо себя чувствуете? Может, горячительного по дороге сюда перебрали? — она оглянулась на кресло. — Посмотрите сами. Там никого нет. И быть не может, потому что это кресло мы вообще из спальни вытащили, там вечно кошка спит.
Ира снова посмотрела в угол.
Женщина сидела на месте. Теперь она чуть повернула голову — медленно, как заводная кукла, — и уставилась прямо на Иру. Глаза у неё были странные: слишком светлые, почти белые, с едва различимыми зрачками. Лицо — ни злое, ни доброе. Просто лицо.
По спине Иры пробежал холодок.
— Женя, прекрати. Я её вижу, — сказала она твёрдо. — Вера тоже видит. Скажи, Вера.
— Вижу, — кивнула подруга. — Очень хорошо вижу. Она… она сейчас на нас смотрит.
Женя посмотрела на них обеих, потом снова на кресло. Выражение её лица изменилось — улыбка сползла, сменившись чем-то тревожным, почти испуганным.
— Девочки, — медленно произнесла она. — Вы меня пугаете.
— Это ты нас пугаешь, — ответила Вера. — Как можно не видеть человека в двух метрах от себя?
Женя молчала несколько секунд. Потом взяла Иру за руку и отвела в коридор. Вера пошла следом.
— Слушайте, — Женя понизила голос, хотя в зале было шумно. — Вы уверены? Точно уверены? Потому что… у нас одна странная история есть. Понимаете, у мамы есть родственница. Двоюродная сестра. Тётя Клава.
— Ну? — поторопила Ира.
— Она умерла.
Наступила тишина. Из-за двери доносился чей-то густой бас, рассказывающий анекдот про Штирлица.
— Когда? — спросила Вера.
— Полгода назад. Рак, быстро всё случилось. Её не хоронили, она завещала кремацию, прах развеяли где-то под Петербургом. Мама очень переживала. Дело в том, что тётя Клава при жизни была… нелюдимой. Одинокой. Жила одна в своей хрущёвке, ни к кому в гости не ходила, никого не звала. Говорят, недоверчивая была, подозрительная. Родственники к ней пытались пробиться, но она дверь не открывала. Только с мамой иногда по телефону говорила.
Ира почувствовала, как холодок снова пробежал по спине.
— И после смерти её стали видеть в нашей квартире! — сказала она.
Женя тяжело вздохнула.
— Я вам не рассказывала, потому что глупо звучит. Но да. Первый раз это случилось на поминках. Сорок дней. Мама накрыла стол, пришли свои. И вдруг моя двоюродная сестра Ленка говорит: «А чего это тётя Клава в углу сидит?» Все к ней — а там никого. Ленка божилась, что видела. Потом на Новый год. Свекровь мамина, баба Таня, увидела её на кухне. Тоже в сером платье, молчит, сидит на табуретке. Баба Таня чуть инфаркт не получила.
— И что, только некоторые видят? — спросила Вера. Её голос звучал ровно, но Ира знала подругу достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в кончиках пальцев — Вера начала их теребить, как делала всегда, когда нервничала.
— Не знаю. Я сама никогда не видела. И мама не видит. Но некоторые гости… время от времени… говорят, что видят женщину в сером. Она всегда выбирает один угол. Всегда сидит тихо. И никто из родственников к ней не подходит. Даже те, кто её не видит, инстинктивно обходят это место.
Ира медленно повернулась к двери в зал.
«Вот почему никто не садился в то кресло, — подумала она. — Вот почему его вытащили из спальни и поставили в самый дальний угол. Оно принадлежит ей».
— Выйди с нами, — попросила Вера. — Посмотри ещё раз.
Женя колебалась секунду, потом кивнула. Они вернулись в комнату.
Гости продолжали веселиться. Кто-то уже успел изрядно выпить и теперь громко и невпопад пел песню про белые розы. Дети бегали по ковру, сбивая пыль с мебели. Никто не смотрел в угол. Никто — кроме Иры и Веры.
Женщина по-прежнему сидела в кресле. Только теперь она чуть-чуть наклонила голову набок, как собака, прислушивающаяся к незнакомому звуку. Её бледные руки по-прежнему лежали на коленях.
— Видишь? — спросила Ира, указывая на кресло.
Женя посмотрела туда. Посмотрела внимательно, прищурившись, даже шагнула вперёд, обогнув стол. Потом покачала головой.
— Там никого нет, девочки. Клянусь вам. Никого.
Ира и Вера переглянулись. Ира хотела сказать что-то ещё — может быть, настоять, привести доводы, — но в этот момент женщина в сером улыбнулась.
Улыбка была тонкой, едва заметной. Только уголки губ приподнялись. Но глаза — эти белесые, пустые глаза — они вдруг стали осмысленными. И холодными. Очень холодными.
Ира почувствовала, как всё внутри неё сжалось в тугой ледяной ком. Это был не страх — страх приходит позже. Это было первобытное узнавание: «Она не должна здесь быть. Она из другого мира».
— Давай сядем подальше, — прошептала Вера, дёргая её за рукав. — Я не хочу на неё смотреть.
Они устроились на противоположном конце стола, спиной к окну и, следовательно, спиной к женщине. Ира старалась не оборачиваться. Она смотрела на Жениных родственников, на их раскрасневшиеся лица, на пироги с капустой, на салфетки с вышитыми петушками. Всё такое обычное, тёплое, живое.
Но краем глаза она всё равно видела. Женщина не двигалась. Просто сидела и смотрела. Смотрела именно на них. На Иру и Веру. Остальные гости её словно бы не существовали.
— Может, нам уйти? — предложила Ира.
— С ума сошла? — Вера налила себе воды. — Это глупо. Какая-то галлюцинация на двоих. Устали, переработали, коньяк плохой. Вон, я сегодня с утра вообще не ела.
— А Женин рассказ?
— Женин рассказ — это семейная легенда. Такое бывает: кто-то умер, люди скорбят, мозг дорисовывает образ. Коллективная истерия, психологи называют.
Ира понимала, что подруга права. Всё это можно объяснить. Стресс, усталость, внушение. Женя рассказала историю — и вот, пожалуйста, мозг услужливо подставил картинку. Но если так, почему они с Верой увидели женщину ещё до того, как услышали рассказ? Они спросили у Жени в первую очередь. Спросили, потому что увидели.
За столом стало шумнее. Женин дядя Коля, грузный мужчина с красным носом, поднялся с бокалом.
— За здоровье именинницы! Чтоб у неё всё было, чтоб она нас не забывала, а мы её!
Все зааплодировали, зазвенели бокалами. В суматохе Ира случайно обернулась.
И чуть не вскрикнула.
Женщина больше не сидела в кресле.
Она стояла.
Ровно там же, рядом с креслом. Всё так же в сером платье, с седым пучком. Только теперь её руки не были сложены на коленях — они висели вдоль тела, неестественно прямо. Пальцы растопырены, как у утопленницы.
И она смотрела прямо на Иру.
Не на Веру. На Иру.
— Вера, — выдохнула Ира, не отрывая взгляда. — Она встала.
Вера обернулась. Ира услышала, как подруга судорожно втянула воздух.
— Я… я тоже её вижу. Ира, мне страшно.
— Всем добрый вечер! — раздался звонкий голос от порога. В комнату вошла мама Жени — полная женщина с добрым лицом и большой сумкой, набитой гостинцами. — А я задержалась, извините!
Она обвела взглядом стол, гостей, улыбнулась. А потом, будто что-то почувствовав, повернула голову в угол у окна.
И замерла.
Её улыбка исчезла. Лицо побелело так быстро, что это заметили все. Сумка выпала из рук с глухим стуком. Яблоки покатились по паркету.
— Клава? — прошептала она.
Все разговоры разом смолкли. Даже дети перестали бегать. В комнате стало тихо — неестественно, давяще тихо. Ира слышала, как тикают настенные часы. Как скрипит половица под чьим-то весом. Как бьётся её собственное сердце.
— Мам, — Женя встала из-за стола, лицо у неё было встревоженное. — Мам, ты чего? Там никого нет.
— Я вижу, — сказала мать Жени севшим голосом. — Я вижу её, Женя. Она стоит у кресла.
Гости зашевелились. Кто-то перекрестился. Кто-то, наоборот, рассмеялся нервно и тут же умолк под взглядами соседей.
А женщина в сером сделала шаг.
Один шаг. В сторону стола.
Ира увидела, как её ноги — в старых чёрных туфлях на низком каблуке — ступили на ковёр, не оставляя следов. Как подол платья колыхнулся, хотя в комнате не было ветра. Как пальцы сжались в кулаки, а потом разжались снова.
Женщина сделала ещё шаг. Теперь она стояла в двух метрах от края стола, прямо напротив Иры и Веры. Её белесые глаза смотрели — нет, не смотрели, они буравили. В них не было ненависти. Не было злобы. В них было желание. Голодное, древнее, непонятное.
Мать Жени заплакала. Тихо, взахлёб, прикрывая рот ладонью.
—Клава, — прошептала она. — Уходи. Уходи, пожалуйста. Ты умерла.
Женщина остановилась.
На её лице — впервые за весь вечер — появилось выражение. Обида. Обида на грани с гневом. Она посмотрела на плачущую женщину, потом снова на Иру. И вдруг открыла рот.
Ира ждала звука. Крика, шёпота, чего угодно. Но из раскрытого рта не донеслось ни звука. Только чёрная пустота. Глубокая, бесконечная пустота, которая, казалось, втягивала в себя свет.
А потом женщина подняла руку и медленно, очень медленно, поманила Иру пальцем.
Ира вскочила.
— Я ухожу, — сказала она громко, чувствуя, как дрожит её голос. — Вера, пошли.
Она не помнила, как они выбежали из квартиры. Как натягивали куртки на трясущиеся руки. Как бежали по лестнице, хотя лифт был исправен. Как выскочили на улицу, в холодный октябрьский дождь, и стояли под фонарём, жадно глотая сырой воздух.
— Ты видела? — спросила Вера. Её всю колотило.
— Видела.
— Она тебя позвала.
— Знаю.
— Ира, что это было?
Ира посмотрела на окна Жениной квартиры. Там горел свет, слышалась приглушённая музыка. А в угловом окне, за тонкой занавеской, стоял силуэт.
Серый силуэт с высоким воротом.
Он смотрел вниз. На них.
— Мне кажется, она просто одинокая была, — тихо сказала Ира. — При жизни никто к ней не ходил. Вот она и ходит теперь к живым. Сидит на праздниках, смотрит. Хоть немного побыть с людьми.
— Но почему она выбрала нас?
Ира не ответила. Она смотрела на силуэт в окне, который медленно, очень медленно, поднял руку и снова поманил пальцем.
Они ушли быстрее, чем планировали.
А на следующий день Женя позвонила. Спросила, доехали ли. Извинилась за странное поведение матери — та, оказывается, вчера перебрала с успокоительным, вот и мерещилось всякое. Потом помолчала и добавила:
— Мама просила передать. Если вы ещё когда-нибудь увидите… ну, её… не смотрите в глаза. И не подходите близко. Потому что тётя Клава при жизни была очень обидчивой. А после смерти, говорят, обиды только сильнее становятся.
Ира положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. За окном шёл дождь. И в отражении стекла ей на секунду показалось, что на табурете напротив сидит женщина в сером платье и улыбается тонкой, холодной улыбкой.
Но когда Ира обернулась, табурет был пуст.
Совсем пуст.
Больше покойную Клаву Ира не видела...
Позже Женя призналась, что покойница так и продолжала посещать их семейные мероприятия. Но её уже никто не прогонял и не боялся. Решили, что лучше ей быть с родственниками, чем с посторонними людьми...
Эта история - художественный вымысел. Все совпадения с реальными персонажами случайны.
#страшныеистории#мистика