Сын у меня всегда повторял одну фразу. Старики должны помогать молодым, пока в силах. А когда в силах не будут, молодые помогут старикам.
Никите тридцать семь. Айтишник в логистической компании. В декабре они с Эльвирой въехали в трёшку на Челюскинцев, первый взнос с продажи моей двушки на Литовском валу. Я переехала в однокомнатную на Зелёной.
Мне шестьдесят три. У меня цветочный салон «Аконит» на Соммера, две девочки-флористы и водитель Ринат. Я флорист. Это не «бабушка с пенсией». Это работа, которая кормит меня и ещё трёх человек.
Никита был уверен, что моя однокомнатная это временно. До их следующего ребёнка, до пристройки, до «когда мама уже устанет». Он повторял: «квартира всё равно в семье». Я кивала. У меня была дочь Олеся, тридцать четыре, переехала в Светлогорск, физиотерапевт в санатории, двое детей, муж рыбачит на траулере. Олеся никогда не спрашивала про квартиру.
А Никита спрашивал часто. Намёками. «Мам, ты же не вечная». «Мам, мы с Элей думаем про второго». «Мам, у нас же общее».
Я двадцать восемь лет вела дела сама. Когда отец Никиты ушёл к переводчице из Польши, мне было сорок один, Никите двенадцать, Олесе девять. Открыла киоск у вокзала Северный. Через девять лет был салон на Соммера. Я двадцать лет подписываю аренду, договоры с поставщиками из Голландии и Эквадора. Бумаги отделяют «как договорились» от «как на самом деле».
В сентябре Никита пришёл ко мне на Зелёную с коробкой пирожных. Сел на кухне, повертел чашку. Сказал, что Эльвире не одобряют материнский капитал на ипотеку. Что нужно вписать его в собственники задним числом, банк требует «семейного жилья».
– Мам, ну это техническая бумажка. У нотариуса подпишем, ты передашь нам со мной долю по дарственной, потом мы с Элей перепишем обратно через год, и всё.
– Никит, я квартиру на Литовском продала в декабре. Это новая, на Зелёной.
– Ну на Зелёной. Мам, какая разница. Долю мне на Зелёной. Это техническая бумажка для маткапитала.
Я допила чай. Сказала, что подумаю.
Эльвира за неделю до этого писала мне в чат: «Галин, мы с Никитой обсуждали. У нас же общее. Не пишите Олесе пока». Странная просьба для технической бумажки.
На следующий день я позвонила Ире. Ира Геннадьевна, нотариус на Багратиона, двадцать лет ведёт мои салонные дела. Я рассказала, что хочет Никита.
– Галя, маткапитал в виде «дарственной задним числом» – это либо незаконная схема, либо твой сын чего-то не договаривает. Скорее второе. Приезжай в среду, я открою тебе твою же документацию.
Я приехала. Ира выложила выписку ЕГРН за пять лет. Двушка на Литовском, продана. Однокомнатная на Зелёной, куплена. Дарения нет. Завещания нет. Чистая собственность.
– А теперь, – сказала Ира, – посмотри, что было бы, если бы ты вписала Никиту даже на четверть.
Через год они могут продать долю стороннему покупателю, и в комнату ко мне поселят соседа. Могут заставить выкупить долю через суд по завышенной оценке. Могут наложить арест за личный долг Никиты.
– И самое главное, Галь. Если ты их впишешь, ты по сути лишишься этой квартиры. Только медленно и со скандалом.
Я сидела с чашкой остывшего кофе...
Ира предложила другой инструмент.
– Договор пожизненного содержания с иждивением. Шестьсот первая статья Гражданского кодекса. Право собственности с обременением. Невыполнение, расторжение по шестьсот пятой. Квартиру возвращают.
Я подумала пять минут. Попросила переоформить иначе.
Через две недели у Иры в кабинете подписали другую схему. Однокомнатная на Зелёной по договору пожизненного содержания: я собственник пожизненно, плательщики ренты Олеся (две трети обязательств) и Никита с Эльвирой (одна треть). После моей жизни квартира переходит к Олесе. Никита и Эльвира получают право участвовать в содержании, но не получают долю. Каждый месяц платёж на банковскую карту, продукты, лекарства. За неисполнение расторжение через суд, обременение снимается с Олеси, доля Никиты обнуляется.
Никита об этом не знал. Эльвира не знала. Олеся знала и сама подписалась у Иры в среду. За восемнадцать лет Олеся не попросила у меня ни рубля.
В пятницу пришло приглашение. Новоселье на Челюскинцев, седьмое декабря, шесть вечера, сорок гостей. Эльвира писала: «Галина Андреевна, обязательно приходите, и Олесю с Витей с детьми позовите».
Я приехала с букетом из лизиантусов и эвкалипта, со своей лентой «Аконит». Никита встретил в синем кашемировом свитере, Эльвира в платье цвета пыльной розы, дети Артём и Маруся в матросках. Стол на тридцать персон.
Олеся приехала с Витей и детьми из Светлогорска к семи. Мы поужинали. Никита поднял тост.
– Друзья. Эту квартиру мы взяли в ипотеку. Но первый взнос – это от моей мамы. Мама продала квартиру, в которой мы с Олеськой выросли, и отдала нам деньги. Мам, спасибо.
Гости похлопали. Я кивнула. Сделала глоток воды.
– И отдельно я хочу сказать, – продолжил Никита, – что квартира на Зелёной, в которой мама живёт, тоже скоро будет «семейной», потому что мы с Элей оформляем там долю по программе материнского капитала. Эта квартира тоже останется в семье.
И посмотрел на меня тёплым взглядом, как смотрят на старушек в Сбербанке.
Эльвира улыбнулась и сказала громко:
– Галина Андреевна, мы вас очень любим. Мы вас никогда не оставим.
Олеся напряглась рядом со мной. Я положила руку ей на колено под скатертью.
Я встала. Достала из сумки сложенную вчетверо коричневую папку с тиснёным «Аконит» на углу. Тонкая, в ней два документа: выписка ЕГРН от тридцатого ноября и нотариальная копия договора пожизненного содержания с иждивением от двадцать шестого ноября.
– Дети. Я не хочу вас прерывать, я хочу добавить. Квартира на Зелёной не оформляется по материнскому капиталу. Она с двадцать шестого ноября оформлена под пожизненное содержание с иждивением. Получатель ренты я. Плательщики ренты Олеся (две трети) и вы с Никитой (одна треть). Никит, ты с Элей расписался у Иры Геннадьевны двадцать четвёртого ноября. Помнишь, как я попросила «подъехать на пятнадцать минут для бумаг по маткапиталу»? Это была шестьсот первая статья Гражданского кодекса. Договор зарегистрирован в Росреестре первого декабря.
Я положила выписку на стол. Положила нотариальную копию. Эльвира потянулась за документом. Никита смотрел на меня, не моргая.
– Что это, – сказал он.
– Это значит, Никит, что квартира на Зелёной перейдёт к Олесе после меня. А вы с Элей будете каждый месяц переводить на мою карту по три тысячи тридцать три рубля и помогать с продуктами раз в две недели. Это твоя одна треть. Олеся будет переводить по шесть тысяч шестьсот шестьдесят семь. Это её две трети. Каждое тридцатое число. Чек храним. Иначе расторжение через районный суд.
Эльвира взяла копию обеими руками. Прочла шапку. Нашла свою подпись на третьем листе. Покраснела.
– Я думала это для маткапитала, – сказала она тихо.
– Я тоже сначала так думала, Эльвир. А потом сходила к нотариусу.
Никита тяжело дышал. Гости перестали есть. Олеся налила воды отцу Эльвиры в стакан...
– Ты меня предала, – сказал Никита. Громко, при сорока гостях. – Ты предала свою семью. Ты предала своего сына.
Я допила воду. Голос у меня не дрогнул.
– Никит, я не предала. Я расписала роли. Я живу в своей квартире. Ты с Элей помогаешь матери на три тысячи рублей в месяц и пакет продуктов в две недели. Олеся помогает на шесть с половиной и приезжает раз в три месяца. После меня квартира уходит Олесе. Это не предательство. Это арифметика. Я двадцать восемь лет вела арифметику в этой семье одна. Я и сейчас её веду.
Никита встал. Эльвира тоже встала. Они вышли в коридор. Я слышала, как Эльвира шепчет «Никит, тише, тут люди», а он отвечает «она нас обворовала». Отец Эльвиры допил рюмку коньяку, посмотрел на меня, кивнул. Я кивнула в ответ.
Олеся допила чай. Мы с Витей и детьми собрались первыми.
– Эль, – сказала я в коридоре, – не переживай. Это нормальный гражданско-правовой инструмент. Просто читать надо до подписи.
Эльвира кивнула. Глаза у неё были мокрые, но не от слёз обиды. От растерянности...
Через три недели Никита сам пришёл к Ире Геннадьевне без предупреждения. Сказал, что хочет расторгнуть договор. Ира посмотрела на него поверх очков. Объяснила: расторжение возможно только по решению суда и только по инициативе получателя ренты, то есть меня, в случае существенного нарушения плательщиком обязательств. И добавила, что аналогичный исход был бы, если бы он подписал «дарственную задним числом для маткапитала». Только в другую сторону: квартира уплыла бы у меня, а не у него.
Никита вышел от Иры мрачный. На следующий день перевёл первые три тысячи тридцать три. Назначение платежа: «Помощь маме декабрь».
В январе он перевёл свои три тысячи тридцать три без напоминаний. В феврале тоже. В марте мне ставили коронку у стоматолога на Озерной. Я скинула чек в чат. Эльвира перевела долю в тот же день. Никита через два дня, без комментариев.
В апреле Эльвира заехала одна, без Никиты. Сели на кухне.
– Галина Андреевна, я хотела сказать. Я тогда правда не понимала, что подписываю. Мне Никита сказал, что бумаги для нашей ипотеки. Извините, что я тогда на тосте говорила «мы вас не оставим». Это была не моя фраза. Это Никита меня попросил так сказать перед всеми. Чтобы вам было неудобно отказывать публично.
Я налила ей чай.
– Эль, я двадцать лет работаю с людьми. У тебя своих хороших фраз много. Эта была не твоя.
В мае Олеся продала квартиру в Светлогорске и купила трёшку на Артиллерийской в Калининграде. Поближе ко мне.
В июне у меня был день рождения. Шестьдесят четыре. Олеся приехала с тортом «Полёт» из «Хлебной усадьбы». Никита и Эльвира приехали без приглашения, привезли букет из моего же «Аконита» (заказали у Кати накануне, я узнала розы и эвстомы) и две баночки крема для рук.
Перед уходом Никита остановился в коридоре.
– Мам, я тогда сказал, что ты меня предала. Это было неправильное слово.
– Я знаю, Никит.
– Я просто привык, что ты всё для нас. А ты вдруг для себя.
– Я для всех, Никит. Просто на условиях. Не на ваших условиях, а на тех, которые работают для всех.
Он молча кивнул. Они с Эльвирой уехали. Олеся осталась ночевать с детьми.
Утром я открыла окно. Тополь зеленел в полную силу. В чате Эльвира написала: «Галина Андреевна, в пятницу мы с Артёмом подъедем к вам с обедом». Я ответила: «жду». Никита поставил большой палец.
Я открыла блокнот «Аконита». Голландцы прислали новые сорта эвстомы, надо позвонить. Свадьба на пятнадцатое июня, невеста хочет пион «Сара Бернар» вне сезона.
Никита тогда на новоселье сказал слово «предательница». Я три недели его про себя проворачивала. И поняла, в чём он ошибся.
Предательница та, кто действует против. А я действую за.
За то, чтобы у Олеси с детьми был дом после меня. За то, чтобы у Никиты с Эльвирой осталась их трёшка на Челюскинцев, а не сосед-покупатель в гостиной. За то, чтобы в нашей семье «помогать» означало переводить тридцатого по три тысячи, а не «когда мама уже устанет».
Тополь шумит. Голландцы ждут звонка.