Я приехала на дачу в субботу утром, на день раньше. Глеб не ждал. В беседке сидела женщина в белой блузке, и он наливал ей вино из нашего графина.
Руль выскользнул из рук. Машина дёрнулась, колесо съехало на обочину, гравий застучал по днищу. Я нажала на тормоз, глушила мотор дважды, потому что с первого раза пальцы не слушались. Села. Смотрела на беседку сквозь стекло, запотевшее от дыхания.
Он смеялся. Она запрокинула голову, светлые волосы упали на спинку плетёного кресла. Между ними на столе стояла тарелка с клубникой. Я не покупала клубнику. Мы не покупали клубнику уже два года, с тех пор как Глеб сказал, что она дорогая и быстро портится.
Ключи от дома всё ещё были зажаты в кулаке. Металл врезался в ладонь, оставляя вмятины. Я разжала пальцы. Вышла из машины. Гравий хрустел под подошвами, громко, будто специально.
Глеб обернулся. Лицо его на секунду стало чужим, пустым. Потом он улыбнулся, но как-то вкривь.
– Лар. Ты же завтра должна была.
– Освободилась раньше.
Женщина поставила бокал на стол. Встала. Она была высокая, выше меня. Блузка у неё была шёлковая, с перламутровыми пуговицами. Для дачи слишком нарядная.
– Вера, – сказала она и протянула руку.
Я не пожала. Смотрела на Глеба.
– Кто это?
– Коллега, – он потёр переносицу, как обычно, когда нервничал. – Вера работает в соседнем отделе. Она помогает с документами по участку.
– Какими документами.
– По межеванию. Я же говорил.
Не говорил. Последний раз мы обсуждали дачу три года назад, в мае двадцать третьего, когда он сказал, что ездить сюда больше нет смысла. Слишком далеко, слишком много возни, да и вообще, кому теперь нужны эти шесть соток с покосившейся теплицей.
– Зачем межевание, – я говорила тихо, слова выходили как будто не мои. – Ты же хотел продавать.
Вера взяла сумочку со спинки кресла.
– Я, наверное, пойду.
– Посиди, – сказал Глеб. – Мы сейчас всё обсудим.
Она села. Я осталась стоять.
***
Три недели назад Глеб начал задерживаться по субботам. Говорил, что на работе аврал, что начальник требует доделать проект к понедельнику. Я кивала. Грела ужин в микроволновке дважды, потому что он приходил в одиннадцатом часу, уставший и молчаливый. Пах табаком, хотя бросил курить два года назад.
В прошлую пятницу он сказал, что в субботу поедет на дачу. Проверить крышу, залатать, если течёт. Дожди в сентябре были сильные, вода могла просочиться.
– Поеду с тобой, – сказала я.
– Не надо. Там грязь, холодно. Я быстро, туда-обратно.
– Вдвоём быстрее.
– Лариса, не парься. Управлюсь за день.
Он уехал в семь утра. Я осталась в пустой квартире, где пахло его одеколоном и машинным маслом от куртки, брошенной на стул в прихожей.
В пятницу вечером я соврала, что у меня смена перенесена на воскресенье. Он обрадовался. Сказал, что тогда он поедет в субботу с утра и заночует там, чтобы в воскресенье спокойно закончить. Я кивала, мешая сахар в чае, и думала, что вру ему впервые за пятнадцать лет.
В субботу я выехала в шесть. Дорога заняла два часа. Я ехала медленно, включила радио, но через десять минут выключила. В голове была тишина, звенящая, как после громкого хлопка.
***
Мы сидели на кухне. Глеб поставил чайник, достал три кружки, но Вера сказала, что ей не надо, что она на диете. Села на край стула, положила сумочку на колени. Ногти у неё были длинные, покрытые лаком цвета спелой вишни.
– Говоришь, межевание, – я обхватила кружку обеими руками, грела ладони, хотя в доме было душно.
– Да, – Глеб сел рядом, не поднимая глаз. – Сосед справа хочет выкупить полосу. Три метра вдоль забора. Предложил хорошую цену.
– Сколько.
– Сто двадцать тысяч.
Вера поправила волосы за ухом. Я заметила, что мочка у неё проколота дважды, в обеих дырочках серьги-гвоздики.
– Вера оформляет договор, – продолжал Глеб. – Она риелтор. Частным образом помогает, без агентства.
– За процент, наверное, – я отпила чай, обожгла язык.
– За символическую плату, – Вера улыбнулась, но глаза остались холодными. – Глеб мне тоже помог когда-то. С машиной. Я ему должна.
– Чем помог.
– Тормоза чинил. Я бы в сервисе переплатила бы.
Глеб встал, подошёл к окну. За стеклом качались ветки старой яблони, на которой уже третий год не было яблок.
– Лар, деньги нужны, – он говорил в окно, а не мне. – Кредит висит. Ты же знаешь.
Знала. Триста сорок тысяч рублей. Он взял два года назад на ремонт в квартире, который так и не начался. Я спрашивала, куда ушли деньги. Он отвечал: на материалы, на инструмент, на непредвиденные траты. Я не спрашивала больше.
– Хорошо, – я допила чай, поставила кружку на стол. – Оформляйте.
Вера открыла сумочку, достала папку с бумагами.
– Здесь нужна ваша подпись. Участок оформлен на двоих, без вашего согласия сделку не провести.
Я взяла договор. Буквы плыли перед глазами, сливались в чёрные пятна. Я читала медленно, по складам, как в первом классе.
Продавец – Глеб Сергеевич Рыбаков. Покупатель – Вера Игоревна Костина.
Я подняла голову.
– Сосед справа – это ты?
Вера сложила руки на коленях.
– Я купила соседний участок в июле. Хочу объединить, построить дом.
– На моих трех метрах.
– На ваших трех метрах, – она говорила ровно, без интонаций. – Мне нужны они для подъезда. Иначе техника не развернётся.
Глеб всё ещё стоял у окна. Плечи его были напряжены, лопатки выпирали под тонкой рубашкой.
– Глеб, – я позвала тихо.
Он не обернулся.
– Глеб, посмотри на меня.
Обернулся. Лицо серое, под глазами тени.
– Сколько ты ей должен.
Вера захлопнула папку.
– Это между нами, – сказала она.
– Я спрашиваю мужа.
– Триста сорок тысяч, – Глеб сел обратно, тяжело, будто ноги подкосились. – Я занял у неё год назад. Обещал вернуть через полгода. Не вернул.
– Зачем тебе были её деньги.
Он молчал. Вера достала из сумочки телефон, посмотрела на экран, убрала обратно.
– Зачем, Глеб.
– На дело, – он потёр лицо ладонями. – Один знакомый предложил вложиться. Обещал процент. Прогорел.
– Какое дело.
– Не важно уже.
Я встала. Ноги были ватные, но держали. Прошла к двери, остановилась на пороге.
– Уезжайте, – сказала я. – Оба.
– Лариса, – начал Глеб.
– Уезжайте. Сейчас.
Вера собрала бумаги, встала, поправила блузку.
– Подумайте, – сказала она. – Позвоните, когда решите.
Они ушли. Я слышала, как хлопнула калитка, как завёлся мотор машины Веры, как шины зашуршали по гравию. Потом тишина. Только ветер шумел в яблоне и где-то далеко лаяла собака.
***
Я осталась одна в доме. Прошла по комнатам. В спальне на тумбочке стояла пыльная рамка с фотографией – мы с Глебом на крыльце, молодые, загорелые. Я в сарафане в цветочек, он в выцветшей футболке. Оба улыбаемся. Фотография сделана в две тысячи десятом, когда мы только купили этот участок и каждые выходные ездили сюда сажать картошку и красить забор.
Я сняла рамку с тумбочки. Стёрла пыль рукавом. Поставила обратно.
На кухне в шкафу нашла пачку чая. Заварила. Села у окна. Пила медленно, обжигаясь, и смотрела, как темнеет небо за яблоней.
В девятом часу вечера вернулся Глеб. Зашёл тихо, разулся в прихожей, прошёл на кухню. Сел рядом.
– Я всё объясню.
– Не надо.
– Лар, послушай. Я не хотел тебя втягивать. Думал, сам разберусь.
– Год назад занял у неё деньги.
– Да.
– Вложил в дело, которое прогорело.
– Да.
– Теперь отдаёшь дачей.
Он кивнул.
Я допила чай. Горечь чая осталась на языке.
– Ты спал с ней?
– Нет, – он посмотрел прямо в глаза. – Нет, Лариса. Клянусь.
– Но хотел.
Он отвёл взгляд.
– Она красивая. Я не слепой. Но ничего не было.
– Почему ты мне не сказал. Про долг.
– Стыдно было. Ты бы спросила, зачем я взял. Я бы соврал. А врать тебе я не умею.
– Умеешь, – я встала, сполоснула кружку под краном. – Год умел.
***
Ночью я не спала. Лежала на старом диване в гостиной, укрывшись пледом. Глеб ушёл в спальню, дверь закрыл тихо, без хлопка. Я слышала, как он ворочается, как скрипит кровать. Потом тишина.
Я думала о трёхстах сорока тысячах рублей. О том, что он занял их у женщины, которую я видела впервые. О том, что он ездил сюда по субботам не крышу чинить, а встречаться с ней. О клубнике на столе. О том, что он смеялся, а я не помнила, когда последний раз слышала его смех.
Под утро я встала. Оделась. Вышла во двор. Рассвет был серый, холодный. Роса блестела на траве. Я прошла к сараю. Дверь была заперта на замок, но ключ висел на гвозде под карнизом, где всегда.
Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то кислым. Я включила фонарик в телефоне. Луч выхватил из темноты садовый инвентарь, мотыгу с треснувшим черенком, стопку пустых ящиков. На полке у дальней стены стояла коробка. Картонная, перевязанная бечёвкой.
Я развязала. Открыла.
Внутри лежали документы. Договор займа, подписанный Глебом и Верой. Дата – сентябрь прошлого года. Сумма – триста сорок тысяч рублей. Срок возврата – март этого года. Неустойка за просрочку – десять процентов в месяц.
Под договором лежала распечатка переписки. Я узнала номер Глеба. Второй номер был незнакомый.
«Глеб, прошло полгода. Где деньги?»
«Вера, ещё месяц. Дай ещё месяц.»
«Ты обещал март.»
«Я знаю. Достану. Обещаю.»
Дальше шли сообщения за апрель, май, июнь. Вера требовала. Глеб просил отсрочку. В июле он написал: «Давай дачу. Три метра вдоль забора. Оценщик сказал, сто двадцать тысяч. Плюс остальное довнесу.»
Она ответила: «Мне нужна вся полоса. Шесть метров. Или триста сорок тысяч наличными. Выбирай.»
«У меня нет шести метров.»
«Тогда продавай участок целиком.»
«Вера, это дача жены. Она не согласится.»
«Уговори.»
Последнее сообщение было от августа: «Приезжай в субботу. Покажу участок. Обсудим.»
Я сложила бумаги обратно в коробку. Завязала бечёвку. Поставила на полку.
Вышла из сарая. Солнце поднялось над деревьями, свет стал жёлтым, тёплым. В беседке на столе всё ещё стояли два бокала. Я подошла. Взяла один. В нём на донышке осталось вино, тёмно-красное, почти чёрное.
Вылила в траву. Поставила бокал обратно.
***
Глеб вышел на крыльцо в десятом часу. Лицо помятое, глаза красные.
– Ты не спала?
– Нет.
Он сел на ступеньки. Закурил. Я не знала, что он снова курит.
– Нашла коробку, – сказала я.
Он затянулся, выдохнул дым.
– Где?
– В сарае.
– Я хотел сжечь. Не дошли руки.
Я села рядом. Между нами было двадцать сантиметров, но казалось, что километры.
– Она хочет весь участок.
– Знаю.
– Ты собирался продать.
– Да, – он смотрел на дым, поднимающийся от сигареты. – Но не мог без твоей подписи. А ты бы не подписала.
– Не подписала бы.
– Вот. Поэтому я пытался уговорить её на три метра. Думал, ты согласишься. Три метра – это немного.
– Три метра – это начало.
Он кивнул.
– Я понимаю.
Мы сидели молча. Где-то каркнула ворона. Ветер качнул ветку яблони, листья зашелестели.
– Ты её любишь? – я спросила тихо.
– Нет, – он затушил сигарету о ступеньку. – Нет, Лариса. Она мне нужна была. Как источник денег. Я думал, заработаю, верну, и всё. Но не вышло.
– А я?
Он повернулся ко мне.
– Что – ты?
– Я тебе нужна? Или тоже как источник чего-то?
Он молчал долго. Потом сказал:
– Не знаю. Раньше знал. Сейчас не знаю.
Честность ударила сильнее, чем ложь.
***
Я уехала в понедельник утром. Глеб остался на даче доделывать крышу. Я не попрощалась. Села в машину, завела мотор, выехала на дорогу.
Всю дорогу я думала о том, что пятнадцать лет назад мы стояли на этом крыльце и мечтали о детях, о яблоневом саде, о старости в этом доме. Я думала о том, что дети не родились, яблони не плодоносят, а старость мы, похоже, встретим порознь.
В квартире пахло затхлостью. Я открыла окна. Сварила кофе. Села за стол, достала телефон.
Набрала номер Веры.
Она ответила на третьем гудке.
– Слушаю.
– Это Лариса. Жена Глеба.
– Здравствуйте.
– Я подпишу договор. На три метра. Сто двадцать тысяч.
Пауза.
– Мне нужно шесть.
– У меня есть три. Берите или ищите другой вариант.
Она помолчала.
– Хорошо. Три метра. Когда подпишете?
– В пятницу. Приезжайте в город, встретимся у нотариуса.
– Договорились.
Я положила трубку. Допила кофе. Он был горький, я забыла положить сахар.
***
В пятницу мы встретились в нотариальной конторе на Садовой. Вера пришла в деловом костюме, с папкой под мышкой. Я была в джинсах и старой куртке. Нотариус зачитал договор, я поставила подпись. Вера передала мне конверт с деньгами. Я не пересчитала.
– Остальное Глеб довнесёт, – сказала она.
– Это его проблема.
Она кивнула. Убрала договор в папку.
– Извините, – сказала она вдруг. – Я не хотела разрушать вашу семью.
– Вы не разрушали, – я застегнула куртку. – Она разрушилась сама. Вы просто показали трещины.
Вышла на улицу. Был октябрь, холодный ветер гнал по тротуару жёлтые листья. Я шла медленно, сунув руки в карманы. Конверт с деньгами лежал во внутреннем кармане куртки, тяжёлый, как камень.
Дома я открыла конверт. Пересчитала. Сто двадцать тысяч ровно. Отложила двадцать тысяч на столе. Остальное спрятала в шкаф, за стопку постельного белья.
Двадцать тысяч я положила в новый конверт. Написала на нём: «На адвоката».
***
Глеб вернулся в воскресенье вечером. Ключ повернулся в замке, дверь открылась. Он вошёл, поставил сумку в прихожей.
– Лар.
Я сидела на кухне, пила чай с мятой.
– Крышу починил?
– Да. Залатал. Ещё года на три хватит.
– Хорошо.
Он прошёл на кухню, сел рядом.
– Вера звонила. Сказала, ты подписала.
– Да.
– Спасибо.
Я не ответила. Допила чай.
– Остальное я довнесу, – сказал он. – К Новому году управлюсь.
– Как хочешь.
Он потянулся ко мне через стол, но я отодвинула руку.
– Лариса, давай попробуем. Начнём сначала.
– Сначала не получится, – я встала, сполоснула кружку. – Слишком много всего было.
– Тогда с середины. С того места, где мы ещё нормальные.
Я обернулась.
– А такое место есть?
Он молчал.
– Вот и я не знаю, – я вытерла руки полотенцем. – Иди спать. Ты устал.
Он ушёл в спальню. Я осталась на кухне. Смотрела в окно на ночной город, на огни в окнах соседних домов, на людей, которые жили своими жизнями, со своими трещинами и тайнами.
Конверт с надписью «На адвоката» лежал в ящике стола. Я ещё не решила, открывать ли его. Но то, что он там лежал, успокаивало. Как запасной выход в тёмном коридоре.
***
Прошёл месяц. Мы жили в одной квартире, но в разных мирах. Глеб уходил на работу рано, возвращался поздно. Я работала посменно, и наши графики почти не пересекались. По выходным он ездил на дачу. Один. Я не спрашивала зачем.
В ноябре он принёс домой деньги. Сто тысяч рублей. Положил на стол.
– Это Вере. Передашь?
– Сам передай.
– Она сказала, через тебя удобнее.
Я взяла деньги. Позвонила Вере. Мы встретились в кафе на Московской. Я отдала конверт. Она пересчитала.
– Ещё сто двадцать тысяч, и мы в расчёте, – сказала она.
– Я передам.
Она заказала капучино, я – чай с мятой. Мы сидели молча, пока официант принёс заказ.
– Как вы? – спросила она вдруг.
– Нормально.
– Он довнесёт. Глеб не из тех, кто бросает долги.
– Знаю.
Она помешала кофе ложечкой.
– Вы разведётесь?
Я посмотрела на неё. Глаза у неё были серые, без тёплых оттенков.
– Не знаю. Наверное.
– Из-за меня?
– Из-за всего. Вы просто последняя капля.
Она кивнула.
– Понимаю. У меня тоже был муж. Тоже врал. Только про другое. Я ушла, когда поняла, что верю ему меньше, чем незнакомым людям на улице.
– И как теперь?
– Легче. Одной легче, чем вдвоём, но в постоянном напряжении.
Я допила чай. Мы попрощались. Я шла домой через парк, где голые деревья качались на ветру, и думала о том, что она права. Одной легче.
***
В декабре Глеб довнёс последние деньги. Я передала Вере. Мы снова встретились в кафе. Она пересчитала, кивнула.
– Спасибо. Мы в расчёте.
– Хорошо.
– Участок я огородила. Весной начну строить. Если хотите посмотреть проект – приезжайте.
– Не хочу.
Она убрала деньги в сумку.
– Удачи вам, – сказала она.
– И вам.
Мы больше не виделись.
***
Я подала на развод в январе. Глеб не сопротивлялся. Мы разделили квартиру, вещи, посуду. Дачу оставили как есть – на двоих. Он сказал, что весной продадим, разделим деньги. Я согласилась.
Развелись в марте. Я вышла из суда, села на скамейку у входа. Было солнечно, снег таял, с крыш капало. Я достала телефон, хотела кому-то позвонить, но не знала кому.
Позвонила маме.
– Всё, – сказала я. – Развелись.
– Как ты? – голос мамы был осторожный.
– Нормально. Правда.
– Приезжай. Погостишь.
– Приеду.
Я положила трубку. Сидела ещё минут десять, смотрела, как люди входят и выходят из здания суда. Кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то шёл с каменным лицом. У всех были свои трещины.
Я встала. Пошла к метро. По дороге зашла в цветочный магазин. Купила себе букет тюльпанов. Жёлтых, весенних.
Дома я поставила их в вазу. Села у окна с чаем. Смотрела, как они стоят на столе, яркие, живые. И впервые за полгода почувствовала что-то похожее на спокойствие.
***
Прошёл год. Дачу мы так и не продали. Глеб перестал туда ездить. Я приехала однажды, в мае. Участок зарос травой, беседка покосилась, яблоня стояла голая.
Я прошла по двору. Зашла в дом. Пыль лежала на всём толстым слоем. Фотография в рамке всё ещё стояла на тумбочке. Я взяла её. Посмотрела на наши молодые лица.
Вынула фотографию из рамки. Порвала пополам. Его половину оставила на тумбочке. Свою положила в карман.
Вышла на крыльцо. Села на ступеньки. Закурила. Я начала курить после развода, одна сигарета в день, по вечерам.
Солнце садилось за деревьями. Небо было розовое, потом стало фиолетовым, потом тёмно-синим. Я сидела и думала о том, что жизнь странная штука. Ты думаешь, что идёшь по прямой, а выясняется, что петляешь кругами. И в какой-то момент понимаешь, что дороги назад нет. Есть только вперёд, в неизвестность.
Я затушила сигарету. Встала. Закрыла дом на ключ. Села в машину.
Уезжая, я посмотрела в зеркало заднего вида. Дача становилась всё меньше, пока не исчезла за поворотом.
Я больше туда не возвращалась.
***
Как вы думаете, должна ли была Лариса простить Глеба и попытаться сохранить семью? Или её решение уйти было единственно правильным? Бывают ли ситуации, когда молчание и ложь – это не предательство, а попытка защитить? И где проходит та граница, после которой доверие уже не вернуть?