Тем летом я впервые по-настоящему влюбился.
Её звали Катя. Мы познакомились в университете — на первом курсе, в сентябре, на какой-то скучной вводной лекции, где она сидела через два ряда от меня и рисовала что-то в блокноте вместо конспекта. Я подсел, чтобы посмотреть, что она рисует. Это были очень маленькие, очень подробные домики — целый город на полях тетради. Мы проговорили весь день, а вечером я провожал её домой и опоздал на ужин, и мама ругалась, а я почти не слышал.
Катя жила в двух кварталах от меня. Я живу на втором этаже, и из кухонного окна виден весь двор — старые липы, скамейки, дорожка к подъезду. Она часто приходила ко мне просто так, без звонка, и я всегда слышал её раньше, чем видел: каблучки у неё были особенные, звонкие, с чуть неравномерным ритмом — правый шаг чуть тверже левого, она слегка косолапила и сама над этим смеялась. Этот звук я выучил наизусть так, как выучивают любимую мелодию. Среди любых городских шумов я бы выделил его мгновенно.
В мае она сказала мне, что они уезжают. Семья получила документы в Германию — отец давно подавал заявку, и вот. Насовсем. В июле.
Я не знаю, что она ожидала от меня услышать. Наверное, что-нибудь умное или хотя бы взрослое. Но я молчал минуты три, смотрел в стол, а потом спросил:
— Ты хочешь ехать?
Она помолчала.
— Не знаю, — сказала она честно.
Последние недели перед отъездом она приходила почти каждый день. Мы почти не говорили о том, что будет — просто сидели, пили чай, иногда ходили гулять до ночи. Я запоминал всё: как она держит кружку двумя руками, как убирает волосы за ухо, когда читает, как смеётся — сначала беззвучно, а потом вдруг громко, будто смех нагоняет сам себя.
В аэропорт я её не провожал. Она попросила не надо, и я понял почему. Мы попрощались у её подъезда, ранним утром в четверг. Она ушла не оборачиваясь — я смотрел, пока она не скрылась за углом.
Потом я вернулся домой и лёг спать, хотя было ещё девяти утра.
Прошло несколько недель.
Она писала — сначала часто, потом реже, как всегда бывает не потому что чувства уходят, а потому что жизнь наступает. Мы созванивались по воскресеньям. Я слушал её голос и представлял незнакомый город, незнакомые улицы, незнакомых людей рядом с ней — и всё это было как читать книгу на языке, которого не знаешь.
Однажды вечером — уже август, за окном темнело рано — я сидел на кухне с чаем. Было тихо. Не то чтобы я думал о ней специально, просто она всегда была где-то на фоне, как негромкая музыка.
И тут я услышал шаги.
Снизу, от подъезда. Звонкие, с лёгкой неравномерностью — правый чуть тверже левого.
Я замер с кружкой в руке.
Сердце сделало что-то странное — не испугалось, а будто споткнулось. Я поставил чай, подошёл к окну, высунулся по пояс.
Двор был пуст. Фонарь у подъезда горел, под ним — ни души. Липы стояли неподвижно. Где-то далеко проехала машина — и снова тишина. Такая полная, что слышно было собственное дыхание.
Я долго смотрел вниз. Потом вернулся к чаю. Чай успел остыть.
Я сказал себе: показалось. Акустика двора странная, звуки гуляют. Я просто соскучился и слышу то, что хочу услышать. Это называется как-то по-умному, я даже вспомнил лекцию по психологии восприятия.
Но через день — снова.
Тот же вечер, та же темнота за окном. Те же шаги — отчётливые, знакомые до боли. Я снова бросился к окну, снова никого. Только на этот раз мне показалось, что ветка ближней липы качнулась — но ветра не было.
Шаги стали приходить регулярно. Через день, через два — всегда поздним вечером, в то время, когда сумерки окончательно переходят в темноту. Всегда у подъезда. Всегда те же — звонкие, чуть неровные, несколько шагов — и тишина.
Я перестал бросаться к окну. Вместо этого я начал просто подходить — медленно, стараясь не спугнуть — и смотреть вниз осторожно, боковым зрением, как будто это помогает. Не помогало. Двор всегда был пуст.
Я придумывал объяснения. Соседка с похожей походкой. Эхо от соседнего двора. Я сам себя накручиваю. Я придумывал их убедительно, со всеми деталями, и всё равно каждый вечер ловил себя на том, что прислушиваюсь.
Кате я ничего не говорил. Ни разу. Объяснить почему трудно — не хотел пугать, не хотел, чтобы она думала, что я схожу с ума, не хотел... наверное, просто не хотел разрушать это. Что бы это ни было — оно было моим.
Как-то в октябре, когда шаги пришли в очередной раз, я не пошёл к окну. Просто сидел и слушал. И мне вдруг стало не страшно и не тревожно — а странно спокойно, как бывает, когда рядом кто-то, кого любишь, и можно молчать.
Я сказал вслух — негромко, чуть смущаясь собственного голоса:
— Привет.
Шаги смолкли. Тишина была обычной тишиной.
В ноябре шаги прекратились.
Я заметил это не сразу — не было какого-то последнего раза, который я запомнил бы. Просто в один вечер их не было. И в следующий. И потом ещё. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь — специально, напряжённо, как слушают музыку, которая вот-вот должна начаться. Но двор жил своей обычной жизнью: машины, чужие шаги, голоса, ничего особенного.
Мне их не хватало. Это странно — признавать такое про звук, которого, возможно, никогда и не было. Но это правда.
С Катей мы ещё какое-то время переписывались. Потом реже. Потом совсем редко — поздравления с праздниками, иногда случайное фото. Она там выучила немецкий, поступила на другую специальность, завела новых друзей. Жизнь у неё сложилась — я это чувствовал по тому, как она писала: легко, без той тоски, которая была в первых письмах.
Я рад за неё. Правда, рад.
Прошло много лет. Я давно не живу в той квартире. Но иногда — поздним вечером, когда за окном темнеет и становится тихо — я прислушиваюсь к звукам со двора.
Старая привычка.