Прасковья услышала смех за спиной на закате. Не обернулась — дошла до избы живой. Гришка обернулся — слёг на четыре дня.
Среда. Торг
Дуня услышала это у мучного ряда.
Стояла рядом с матерью, держала пустую корзину. Бабы за спиной шептались — две, голоса знакомые, из соседней деревни. Степан-то с Княжой Горы засватал. Аксинью. Свадьба на Покров.
Мать обернулась первой.
Посмотрела на дочь. Дуня стояла белая. Корзина выпала, покатилась под ноги торговке. Торговка крикнула что-то — Дуня не услышала. Смотрела сквозь людей, на церковь, мимо церкви, дальше.
Мать подняла корзину. Взяла дочь за локоть. Повела домой.
Шли молча. Половина деревни уже знала, половина обернулась им вслед.
Дома Дуня села на лавку у окна. Не сняла платок. Не разулась. Сидела до вечера. Мать поставила перед ней миску — Дуня не тронула. К ночи мать уложила её на печь, накрыла рядном.
Ночью мать слышала сквозь сон, как скрипнула дверь. Подумала: дочь вышла во двор. Перевернулась на другой бок и уснула снова.
Проснулась с рассветом. Печь была пустая.
К полудню её начали искать.
Нашли через два дня. Под старой ивой, в омуте. Платок зацепился за корягу, иначе унесло бы дальше. Рубаха белая, не подвенечная — будничная, та, в которой ходила по дому.
Похороны без отпевания
Поп отказался отпевать.
Это знали все, и спорить не стали. Самоубийц в землю кладбища не клали — закон старый, церковный и народный сразу. Гроб понесли мимо ограды, дальше, к оврагу за околицей.
Несли четверо парней. Степана среди них не было. Степан в этот день был в Княжой Горе, готовился к своей свадьбе. Так говорили.
Закопали без креста. Сверху положили камень — большой, серый, найденный у реки. Это тоже была примета. Камень держит. Чтобы не вышла обратно.
Мать домой не пошла. Села у могилы и сидела до темноты. Соседки приходили, уводили её — она возвращалась. Уже ночью отец привёл её силой. На следующее утро она встала, как обычно. Взялась за хлеб, за корову. Только перестала ходить к реке за водой. Воду носила соседка.
В деревне об этом не говорили вслух. Но знали все.
Закон оврага
Здесь нужно остановиться на минуту.
Дуню похоронили так не из жестокости. Был закон, очень древний, дохристианский ещё. Тех, кто умер «не своей» смертью. Утопился, повесился, замёрз. Умер некрещёным. Был проклят родителями. Таких в землю кладбища не клали.
Их называли **заложными**. От слова «закладывать» — заваливать камнями, ветками, в овраге или на перекрёстке.
Считалось: положи такого в землю по-человечески — будет беда. Засуха. Град. Мор скота. Земля их не принимала.
И всё-таки они возвращались. По-своему. Самые молодые из них, девушки, становились русалками. Это не сказка. Это то, во что верили в русских деревнях ещё в XIX веке. Записи об этом собирали этнографы — Афанасьев, Зеленин, Максимов.
Возвращались на сороковой день после смерти.
Дуню похоронили в среду. На сороковой день выпадала Троицкая неделя
Сорок дней
Первой её увидела соседка, Прасковья.
Шла за водой на закате — вёдра несла на коромысле, тропа известная, через ивняк. Услышала смех. Девичий, низкий, рядом совсем. Прасковья остановилась.
Смех повторился. Уже сзади.
Прасковья пошла быстрее. Вода плеснула из вёдер. До деревни было сто шагов. На сорок седьмом шаге кто-то тронул её за плечо.
Прасковья не обернулась. Это её и спасло, как потом говорили в деревне. Дошла до избы, поставила вёдра, села на пол и сидела до утра. Утром рассказала.
С того дня бабы перестали ходить к реке поодиночке. Парни сначала смеялись. Потом перестали тоже.
В четверг на Троицкой неделе её увидел Степанов младший брат, Гришка. Возвращался с поля, шёл коротким путём — через ивняк. На той самой иве, под которой нашли Дуню, кто-то сидел.
Гришка остановился.
Девушка сидела на нижней ветке, спиной к нему. Длинные мокрые волосы. Белая рубаха — будничная, та самая. Расчёсывала волосы. Гребня в руке не было — просто водила пальцами.
Гришка стоял. Девушка обернулась.
Что было дальше, Гришка не помнил. Очнулся ночью, в поле, в двух верстах от деревни. Без шапки. Босиком. Сапоги нашли утром под той самой ивой — стояли рядышком, как будто их кто-то аккуратно поставил.
Гришка слёг. Молчал четыре дня. На пятый сказал отцу одно: «Передайте Степану, чтоб на Покров свадьбу не играл».
Степан не послушал.
Покров
Свадьбу играли в Княжой Горе.
Аксинья была в венке, Степан — в новой рубахе. Гости съехались из трёх деревень. Мать Дуни не позвали, и она не пришла. Отец Дуни тоже не пришёл, хотя его звали. Степанов отец позвал, чтобы по-соседски.
Вечером, когда уже сидели за столом, Степан вышел во двор. По нужде или подышать — не уточняли потом. Двор большой, сразу за плетнём начиналось поле. За полем — река.
Степан не вернулся.
Искали ночью с факелами, утром — всей деревней. Нашли через сутки. Под старой ивой, в омуте. В той же позе, в какой нашли Дуню. Только платка не было.
В деревне долго не говорили о русалках. Боялись назвать — позовёшь.
Берёза вместо камня
К следующей Троице мать Дуни вернулась к могиле.
Перенесла камень с дочери на сухое место за оврагом. Выкопала. Перезахоронила. Тайно, без попа. Положила в гроб полынь, рябиновый крест, три зерна ржи. Засыпала. Сверху посадила берёзу.
Берёза прижилась.
Стоит до сих пор, говорят. А ивы той у омута больше нет — её срубили в начале XX века, когда в селе ставили новый мост.
Полынь и три зерна ржи
В деревнях знали, что делать с русальной неделей.
С Троицы и до Петрова дня. Двенадцать дней. Не купаться в одиночку. Не ходить к воде на закате. Не работать в поле в полдень — там русалки тоже бывают, особенно в высокой ржи. Не петь у реки. На песню откликаются.
Если идёшь — берёшь полынь. Зелёную, свежую, в кармане. Русалки её не выносят. Если встретил и она спрашивает: «Что у тебя в руках — полынь или петрушка?» — отвечать надо «полынь». Тогда уйдёт. Скажешь «петрушка» — кинется и защекочет.
Три зерна ржи в кармане — тоже защита. Хлеб против мёртвого мира — формула очень старая.
И главное правило: не оборачивайся. Если за спиной засмеялись, позвали по имени, тронули за плечо — иди дальше. Прасковья не обернулась — выжила. Гришка обернулся — слёг на четыре дня. Степан — не вернулся вовсе.
Если пойдёте мимо реки
История Дуни — собирательная. Деревня Княжая Гора, имена, Покров — это сцены, собранные из десятков этнографических записей XIX века. Реальных таких историй было много. В каждой губернии — своя.
Имён утопленниц мы чаще всего не знаем. Имена не записывали. Записывали смех у реки на закате, бабу, не ходящую за водой одна, парня, который слёг и молчал четыре дня.
Славянская русалка — не сказочная певунья. Это девушка, которая когда-то жила в соседней деревне. И умерла так, что земля её не приняла.
Церковь её не отпела. Кладбище не приняло. Деревня прибила камнем сверху, чтобы не вышла. И только мать через год пришла на овраг с лопатой, перенесла кости на сухое и посадила берёзу.
Чтобы дочери было где стоять.
У каждого времени свои Дуни. Те, кто ушёл не вовремя, не так, не оплаканным. Имена меняются. Камни на оврагах остаются.
Когда пойдёте мимо реки в сумерках. Летом, после Троицы. Если за спиной засмеётся девушка — идите дальше.
Полынь, говорят, помогает.
За оврагом начинался лес
Овраг, в котором лежала Дуня под камнем, был границей. До оврага — деревня, поле, баба у колодца, поп в церкви. За оврагом — то, что деревне не принадлежало. Лес.
В лес ходили только по делу. За дровами, за грибами, по тропе и обратно засветло. Те, кто уходил дальше — за бортью, за зверем, по нужде или по беде, знали: глубоко в лесу стоит дом, в который человеку входить нельзя. Без двора. Без огорода. Дверью не на улицу, а в чащу. На опорах, поднятых над землёй.
В сказке этот дом смешной. Куриные ноги, бабка с ухватом, печка. В деревенских рассказах — другой. Это последний дом на границе живого мира. Дом, мимо которого не проходят случайно.
О нём — следующий сказ.