Глава 7. «Дорогая цена»
Старый дом с покосившимся крыльцом, но чисто выметенным двором, стоял в вечерних сумерках, как усталый путник, прислонившийся к горе. Тимур, огромный букет красных роз в одной руке и дорогой пакет в другой, шагнул на крыльцо. Туфли его мягко ступали по скрипучим доскам. Он постучал — не громко, но уверенно, как стучат в дверь, за которой знают, что их ждут. Дверь открылась не сразу — сначала послышались шаркающие шаги, потом кашель, потом тихое «иду, иду». На пороге стояла Залина — мать Зарины. Женщина лет пятидесяти, худая до прозрачности, бледная, с синими прожилками на висках. Поверх больничной пижамы накинут старый халат с выцветшими цветами. Но осанка — прямая, взгляд — не сломленный. Такие женщины не кланяются судьбе, даже когда та заносит нож.
Она посмотрела на букет. На машину за забором — чёрный джип, блестящий, как жук. На Тимура — молодого, широкоплечего, в дорогой рубашке. В глазах мелькнуло удивление, потом надежда — такая острая, что Тимур её почти физически ощутил.
— Вы… к Зарине? — спросила Залина тихо, не веря.
Тимур включил самую обаятельную улыбку — ту, что открывала перед ним двери банков и убеждала партнёров подписывать контракты. Протянул розы.
— Да, к Зарине. Я Тимур, брат Алана. Мы помогали дяде Сослану с теплицей, помните? Я хотел бы пригласить вашу дочь… ну, познакомиться поближе. Отдохнуть. В город свозить, показать, как люди живут. — Он сделал паузу, глядя Залине прямо в глаза. — Я слышал о вашей болезни. Мне очень жаль. Если чем-то могу помочь — вы только скажите.
Залина взяла розы — руки её дрожали. Она поднесла их к лицу, вдохнула запах. Глаза наполнились слезами — давно ей никто не дарил цветов, и дочери тоже. Дома — только запах лекарств, капустных пирогов да хозяйственного мыла.
— Зарина! — позвала она в глубину дома, но голос сорвался. Пришлось повторить, громче: — Зарина, выйди!
Из-за дома — не из сеней, а со двора, откуда тянуло сырым тестом и дрожжами, — вышла Зарина. В старой футболке, застиранной до серости, в джинсах с протёртыми коленями, руки по локоть в муке. Она месила тесто для завтрашней пекарни — работа, которая не терпит отлагательств. Увидев Тимура, огромный букет и мать, прижимающую розы к груди, замерла. Внутри всё оборвалось — не от радости, от ужаса.
— Тимур? — спросила она тихо, растерянно. — А ты… зачем?
Тимур сделал шаг вперёд, небрежно, будто это само собой разумелось.
— Приехал навестить. Подумал, ты устала: работа, учёба, мама. Надо же иногда отдыхать, дышать другим воздухом — не больничным. Сбрось фартук, поедем в кафе. В городе есть отличное место — там такие десерты, пальчики оближешь. И погуляем, погода хорошая.
Зарина смотрела на розы — такие яркие, что в сумерках они казались кровавыми. На машину — блестящую, чистую, как из рекламы. На лицо Тимура — уверенное, чуть надменное, с прищуром хищника. До неё донёсся запах его парфюма — дорогого, резкого, с нотами табака и кожи. И внутри у неё всё сжалось в тугой комок.
«Он приехал не потому, что я ему нужна, — подумала она, стоя с мукой на руках. — Он приехал, потому что не умеет проигрывать. Для него я — вызов, проект, очередная галочка в списке побед. Но мама смотрит на меня с такой надеждой, как будто он уже спас ей жизнь. Если я скажу „нет“, она подумает, что я отказываюсь от единственного шанса. А я не могу её спасти сама. Лекарства стоят бешеных денег — триста тысяч только на следующий курс. Алан говорил мне вчера у реки: „Я найду работу, брошу учёбу, буду курьером, грузчиком, кем угодно“. Но он студент. У него ничего нет, кроме конспектов и доброго сердца. А у Тимура — есть. Есть всё».
Залина подтолкнула дочь локтем — незаметно, но настойчиво.
— Иди, умойся, — прошептала она. — Переоденься. Неудобно же перед человеком.
Зарина подняла глаза на Тимура. Её взгляд был как у человека, который идёт на сделку с совестью — не торгуясь, не надеясь на пощаду. Выдохнула. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно, как у автомата:
— Сегодня не могу. Маме нужно лекарства дать, потом тесто доброждать — к утру надо успеть. Но в субботу… в субботу я свободна после обеда.
Тимур кивнул — удовлетворённо, по-хозяйски. Улыбка его стала шире, но до глаз не дошла.
— Отлично. Я заеду в субботу в три. Оденемся по-человечески. И не переживай за наряды — я всё куплю. — Он оставил розы и пакет (в пакете, как потом оказалось, был шоколад и коробка с конфетами ручной работы), сел в машину. Двигатель взревел, джип развернулся на узкой улочке и скрылся за поворотом.
Зарина стояла, глядя вслед. Из-за угла сарая вышел Алан — он всё слышал, всё видел. Руки его дрожали. Он подошёл к колодцу, Зарина — за ним. Мать ушла в дом ставить розы в вазу, оставив их одних. Расстояние между ними было в два шага, но казалось — целая жизнь, полная боли и невысказанных слов.
— Ты же не хочешь этого, — сказал Алан, и голос его дрожал, как натянутая струна. — Зачем согласилась?
Зарина не поднимала глаз. Она смотрела себе под ноги — на гравий, на муравьёв, бегущих по своим делам.
— Ты знаешь зачем, — ответила она глухо. — Ей нужны лекарства. Курс химии не закончен, врачи говорят, что ремиссия возможна, если пройти до конца. Я посчитала — ещё триста тысяч. Где я возьму триста тысяч, Алан? В пекарне мне платят восемь тысяч в месяц, в школе — пять. Я в долг уже у всех соседей, даже у дяди Сослана.
— Я найду, — горячо сказал Алан, делая шаг к ней. — Я устроюсь курьером, буду работать ночами, по выходным. У меня есть знакомые, они помогут…
Зарина подняла голову. Глаза её были сухими, но в них горело что-то страшное — отчаяние, смешанное с нежностью.
— Алан, ты же юрист, а не математик. Триста тысяч. За месяц — пока я буду ждать, пока ты соберёшь, пока мама… — она запнулась, не договорив. — А Тимур переведёт эти деньги за один день. Не моргнув. Для него это стоимость обеда в ресторане с партнёрами.
Алан чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Всё, во что он верил — что любовь сильнее денег, что доброта важнее расчёта, — рушилось на глазах.
— Значит, ты выбираешь его? — спросил он еле слышно.
Зарина посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде стояли слёзы, но она не плакала — только губы дрожали.
— Я выбираю маму, — сказала она твёрдо. — А он — просто способ. Это не любовь, Алан. Это выживание. Я не хочу его, не хочу его рубашек, его машин, его ресторанов. Я хочу, чтобы мама встала с постели. И я заплачу любую цену.
— А я? — Алан почти крикнул, но тут же сдержался, оглянувшись на дом. — Что мне делать?
Зарина сделала шаг назад — как от огня.
— Жди, — прошептала она. — Или забудь. Но не пиши мне пока. Если он узнает о нас — хотя бы заподозрит, — он перестанет помогать. И я останусь ни с чем. Понимаешь? Ни с чем. Без мамы. Без тебя. Без всего.
Она развернулась и ушла — быстрым, ломаным шагом, не оглядываясь. Алан остался у колодца. Смотрел вслед, пока её силуэт не скрылся за дверью. Потом повернулся и пошёл прочь — через село, мимо спящих дворов, туда, где шоссе и попутки. Настроение было такое, будто ему вскрыли грудную клетку и вынули сердце, а потом зашили на живую нитку. Дышать было больно.
В общежитии он закрылся в комнате. Сосед по комнате — весёлый парень с гитарой — попытался заговорить, но Алан молча лёг лицом в подушку. Не плакал. Просто лежал, смотрел в стену и перебирал в памяти каждое слово Зарины. «Жди. Или забудь.» Он знал, что ждать — это мука. Но забыть — не мог. Ночью достал телефон, открыл переписку с Зариной. Последнее её сообщение было от вчера: «Спокойной ночи, Алан. Мне с тобой легко». Он не стёр его. Он впитывал каждую букву, как высохшая земля впитывает дождь.
А в субботу Тимур заехал за Зариной. На ней было скромное, но чистое платье — заняла у подруги, потому что своих нарядных не было. Тимур в костюме, с цветами. Он вёз её в лучший ресторан города — белые скатерти, свечи, живая музыка. Зарина сидела, как на иголках. Не знала, какой вилкой брать рыбу, как ответить на тост, который поднял Тимур за «наше будущее». Тимур замечал её неловкость, но делал вид, что всё нормально. Он заказывал шампанское, морепродукты, дорогое мясо. Рассказывал про свой бизнес — цифры, контракты, проценты, новые магазины. Зарина слушала и кивала, но думала о другом: о том, как сейчас Алан сидит в своей общаге, ест доширак и думает о ней. О том, как пахнет от Алана — хлебом и книгами, а от Тимура — деньгами и табаком. О том, как с Аланом можно молчать и чувствовать себя дома, а с Тимуром молчать нельзя — надо говорить, улыбаться, быть благодарной.
Когда вышли из ресторана, Тимур подарил ей коробку с новым телефоном — последней модели, дорогим, который в её руках казался чужим.
— Твой старый еле дышит, — сказал он, протягивая коробку. — Бери, не стесняйся.
Зарина взяла. Пальцы не слушались. Спасибо, Тимур, — выдавила она. — Вы очень… щедрый.
Она сказала «вы». Тимур не заметил — или сделал вид. Отвёз её домой поздно вечером. У калитки попытался поцеловать. Зарина отвернулась — не резко, но заметно. Подставила щёку.
— Ты ко мне привыкнешь, — сказал Тимур, не скрывая холода в голосе. — Всё придёт. И любовь тоже.
Он уехал. Зарина зашла в дом, села на кровать матери. Залина спросила, как прошло. Зарина улыбнулась сквозь силу: «Хорошо, мам. Всё хорошо». Ночью, когда мать уснула, она достала старый телефон — тот, который прятала под подушкой, — открыла переписку с Аланом. Пальцы замерли над клавиатурой. Написала: «Прости. Я слабая. Просто прости.» Стерла. Написала снова: «Я люблю тебя. Это не пройдёт.» И снова стерла. В третий раз оставила пустое поле. Лёг лицом в подушку, и слёзы наконец потекли — тихо, без всхлипов, солёные и горькие.
Она выбрала. Но выбор этот отозвался болью в каждой клетке. Алан в своей общаге сжимал телефон и не спал, перечитывая её старые сообщения. Тимур в своём особняке открывал шампанское и чувствовал себя победителем. Но победителей в этой войне не было. Была только одна больная мать, триста тысяч рублей, которых негде взять, и девушка, которая продала себя не за золото — за совесть.
Глава 8. «Нож в спину»
Прошло две недели. Жизнь Зарины раскололась на две половины — видимую и невидимую. Видимая: она встречается с Тимуром два-три раза в неделю. Он приезжает в село на своём чёрном джипе, привозит цветы, дорогие подарки, лекарства для матери. Залина оживает на глазах — ремиссия, врачи говорят, что курс дал результаты, нужен ещё один, но шансы высоки. Она улыбается дочери, гладит её по голове и говорит: «Как хорошо, что этот Тимур появился. Настоящий мужчина. Ты с ним не пропадёшь».
А невидимая половина: Зарина сама становится тенью. Она мало ест, почти не спит, смеётся только по обязанности. Подруги замечают, что она похудела, что под глазами круги, что глаза стали пустыми. Спрашивают — она отмахивается: «Работа, учёба, устала». Никто не знает, что по ночам она достаёт старый телефон — тот, который Тимур пока не нашёл, — и пишет Алану. Коротко: «Как ты? Держись. Я помню. Я не забыла.» Алан отвечает: «Жду. Дышу тобой. Только не молчи.» Их переписка теперь похожа на шифровку — ни имён, ни намёков, только «как дела?», «всё хорошо», «береги себя». Но между строк — целые романы.
Каждую неделю они встречаются в заброшенной беседке за селом. Беседка старая, увитая диким виноградом, с провалившимися досками пола. Там их никто не видит. Они сидят на скамейке, не касаясь друг друга — боятся, что прикосновение сломает хрупкое равновесие. Зарина плачет — тихо, уткнувшись в колени. Алан успокаивает — словами, стихами, которые читает шёпотом. Он не целует её, хотя хочет так, что зубы скрипят. Боится, что она не выдержит, сорвётся, скажет Тимуру правду — и тогда всё рухнет.
— Мы всё придумаем, — говорит он, гладя её по голове. — Я закончу учёбу, найду хорошую работу. Ты получишь диплом. Мама твоя поправится — врачи говорят, шансы высокие. И мы будем вместе. Только потерпи.
Зарина поднимает на него заплаканные глаза.
— А если Тимур узнает? — шепчет она. — Если увидит, заподозрит? Он убьёт меня — не физически, деньгами. Он всё заберёт. Лекарства прекратятся, врачам перестанут платить. Мама останется без помощи. Я не выдержу этого, Алан.
— Не узнает, — отвечает он, хотя сам не верит. — Мы осторожны.
Но Тимур не был дураком. За пятнадцать лет бизнеса он научился читать людей, чувствовать ложь, видеть то, что прячут. Замечал, что Зарина стала рассеянной, отстранённой. На их свиданиях она улыбалась, но глаза были пустыми, как выбитые окна. Она отвечала на его вопросы односложно, не поддерживала разговор. И ещё — он заметил, что она прячет старый телефон. Прячет так, будто это не память об отце, а улика.
Один разговор в машине, когда они ехали из ресторана:
— Зарина, ты чего такая? — спросил Тимур, не поворачивая головы. — Я для тебя всё делаю, ты же знаешь. Тебя кто-то обижает? Говори — решу.
— Нет, — ответила она слишком быстро. — Всё хорошо. Просто устаю. Работа, учёба, мама.
Тимур прищурился. Взял паузу — на несколько секунд, которые показались вечностью.
— А старый телефон тебе зачем? — спросил он спокойно, как о погоде. — Новый же есть. Я его сам выбирал.
Зарина внутренне сжалась, но внешне осталась спокойной.
— Там фотографии отца, — сказала она. — Я не могу их перенести. Старая модель, синхронизация не идёт.
Тимур кивнул. Не поверил, но давить не стал. Однако в голове уже засела заноза.
В следующий четверг он решил проверить. Тимур всегда приезжал в село по субботам или воскресеньям — так было удобнее, меньше работы. Но в этот раз он сорвался внепланово, рано утром. Сказал секретарше: «У меня дела в районе, буду на связи». Сел в машину и поехал. Не звонил Зарине — хотел застать врасплох. Приехал в Махческ к трем часам дня. Зарины дома не было — мать сказала, что она пошла на речку, подышать воздухом, вернётся к вечеру.
— На речку? — переспросил Тимур. — А одна?
Залина пожала плечами:
— Одна. У нас тут никого, не бойтесь, не пропадёт.
Тимур поблагодарил, вышел. Но вместо того чтобы ждать у дома, пошёл к реке. Дорога была ему знакома — они гуляли там с Зариной в первую встречу. Шёл быстро, не скрываясь. За поворотом увидел заброшенную беседку — ту самую, увитую виноградом. И в ней — два силуэта. Он узнал их сразу: Зарина в своей старой кофте, и рядом — Алан, его брат, студент-юрист, книжный червь, который «не лезет в его дела».
Тимур остановился. Сердце заколотилось где-то в горле. Он сделал несколько бесшумных шагов, спрятался за толстым стволом старого ореха. Стал слушать.
Зарина сидела, обняв колени. Алан обнимал её за плечи — впервые они позволили себе это. Говорили тихо, но в вечерней тишине каждое слово было слышно.
— Я бы хотела быть твоей женой, — прошептала Зарина, положив голову ему на плечо. — Не его. Твоей. Если бы не мама, если бы не деньги… я бы убежала с тобой хоть на край света.
Алан поцеловал её в лоб — нежно, как целуют самое дорогое.
— Мы будем вместе, — сказал он. — Клянусь. Я не отступлюсь.
Тимур стоял за деревом. Кулаки его сжимались так, что ногти впились в ладони. Лицо побледнело, губы сжались в тонкую нитку. Он не крикнул, не выбежал из укрытия, не устроил сцену. Он просто развернулся и пошёл обратно к машине — медленно, как человек, который всё решил и не намерен менять решение. Сел за руль, закурил — рука дрожала. Потом выбросил сигарету, завёл мотор и уехал. Всю дорогу до города он молчал, только иногда сжимал руль так, что кожа на пальцах натягивалась до белизны.
На следующий день он позвонил Зарине. Голос его был спокоен — ледяным спокойствием, которое страшнее крика.
— Зарина, привет, — сказал он, когда она взяла трубку. — Я заеду завтра. Хочу тебя кое-куда свозить — приятный сюрприз. А кстати, дай-ка мне свой старый телефон. У меня есть спецпрограмма, я помогу тебе фотографии на новый перенести. Заодно и переписку твою с братом сохраню — на память.
На том конце провода повисла тишина. Тимур слышал, как Зарина дышит — часто, прерывисто.
— Какую переписку? — спросила она, но голос сел. — Ты о чём, Тимур?
Тимур усмехнулся — коротко, сухо, без тени веселья.
— О той, где ты пишешь, что любишь его, а не меня. Я всё видел вчера, Зарина. В беседке. Сидел в трёх метрах, за орехом, и слушал, как моя девушка признаётся в любви моему брату. Очень трогательно. Мило. Романтично. Только вот лекарства для твоей мамы — мои. Я их оплачиваю. Я решаю, когда они приходят и когда кончаются.
Зарина замерла. Телефон выпал из рук, ударился об пол. Она подняла его дрожащими пальцами.
— Тимур, пожалуйста, — начала она, но он перебил.
— Так что выбирай, Зарина. Или ты забываешь об Алане раз и навсегда — ни сообщений, ни встреч, ничего. Или мама остаётся без химии. Без лекарств. Без врачей. Второго шанса не будет. Я не шучу. И, кстати, завтра мы едем к ювелиру. Выбирать кольцо. Ты станешь моей женой. Любишь — не любишь, не важно. Важно, что я так решил.
Он положил трубку. Зарина сидела на полу кухни, обхватив колени. Она не плакала — слёз не было, только пустота внутри. Глаза смотрели в одну точку на стене — туда, где висела старая фотография отца: молодой, с усами, смеющийся. «Папа, — мысленно сказала она. — Что мне делать? Он загоняет меня в угол. Если я скажу Алану — брат лишит маму лекарств. Если промолчу — Алан будет ждать, а я выйду замуж за того, кого не люблю. Это ловушка. И выхода нет».
Она взяла старый телефон. Открыла переписку с Аланом. Пальцы зависли над клавиатурой. Написала: «Нас застукали. Он всё знает. Не пиши мне больше. И не приезжай. Прощай». Но не отправила. Стерла. Потом написала другое: «Я люблю тебя. Это не изменится никогда. Но я должна тебя отпустить. Не ищи меня». И снова стерла. В третьем — просто: «Прости». Отправила. И тут же выключила телефон.
Алан получил это сообщение вечером, когда сидел над учебниками. Одно слово: «Прости». Он перезвонил — телефон был выключен. Написал — не дошло. Он понял, что случилось что-то страшное. Схватил куртку, выбежал из общежития, поймал такси. Через два часа он был в Махческе. Подошёл к дому Зарины — свет не горел. Постучал. Открыла Залина, сонная, в халате.
— Алан? — удивилась она. — Ты чего в ночи? Зарина уехала. Тимур за ней приезжал, сказал, что хочет сделать ей сюрприз. Увез в город. Сказал, что вернутся завтра или послезавтра. Ты не в курсе?
Алан покачал головой. Сердце упало куда-то в пятки. Он поблагодарил, вышел. Сел на лавочку у колодца — ту самую, где когда-то чистил картошку рядом с Зариной. Смотрел на горы, на луну, на тёмные окна её дома. И понимал, что брат нанёс удар не кулаком — правдой. Не стал кричать, не стал драться. Просто перекрыл кислород, как перекрывают вентиль на газовом баллоне. Теперь Зарина в его машине, на пути к ювелиру. А он, Алан, сидит здесь, бессильный и нищий.
«Это война, — подумал он, сжимая кулаки. — Я не умею воевать деньгами. Но я умею ждать. И я дождусь. Даже если придётся ждать годами. Даже если она выйдет за него замуж. Я дождусь».
В доме особняка на окраине города Тимур открывал бутылку виски. На столе лежала коробка из ювелирного магазина — кольцо с бриллиантом, то самое, которое он выбрал для Зарины. Он налил себе полстакана, выпил залпом. Потом ещё. В зеркале напротив отражалось его лицо — победителя. Но в глазах была пустота. Он добился своего. Зарина будет его женой. Алан будет страдать. Но почему же внутри так мерзко? Почему виски не согревает, а только жжёт, как кислота?
Он взял телефон, открыл переписку с Зариной — ту, где она называла его на «вы», где каждое сообщение было как отчёт. Потом открыл старый чат — тот, который он взломал через программу на её телефоне, где были её ночные признания Алану. Прочитал: «Я люблю тебя. И каждый день с Тимуром — это ложь». Усмехнулся. Нажал «удалить переписку». Телефон выпал из рук.
«Я победил, — подумал он, закрывая глаза. — Так почему же мне так хочется выть?»
В соседней комнате, в гостевой спальне, Зарина сидела на краю кровати. В руке — кольцо с бриллиантом, надетое на палец. Камень блестел в тусклом свете ночника. Она смотрела на него и не видела. В ушах стоял голос Тимура: «Ты станешь моей женой. Выбор не твой». И другой голос — Алана: «Я дождусь. Всю жизнь».
Она не знала, что делать. Но знала одно: поезд ушёл. Или она сошла с поезда сама. Теперь оставалось только плыть по течению — туда, где её никто не ждёт.
За окном выла собака. Где-то далеко в горах громыхнуло — к погоде. Алан всё ещё сидел у колодца, сжимая в руке старый листок — ту самую записку, которую он так и не отдал: «Я хочу тебе помочь. Не деньгами. Просто быть рядом. Можно?» Он спрятал её в карман, встал и пошёл в ночь. Ждать. Потому что больше ничего не оставалось.