«Ты же всё равно не пользуешься, мам».
Я лежала в палате на третьем этаже и смотрела в потолок. Трубка телефона была тёплой от долгого разговора. Сын говорил про «временно», про «я же для тебя», про «деньги откладываю». Я слушала и тёрла большим пальцем безымянный. Старая привычка. Когда сдерживаюсь.
Квартира досталась мне от мамы. Однокомнатная, в тихом районе, с видом на липы. Я там не жила всё время — была своя, с мужем, потом без мужа. Но мамину не продавала. Не могла. Там её руки на каждой стене: обои она клеила сама, полки вешал ещё папа. Я приходила туда иногда. Просто так. Сидела на кухне, пила чай.
Антон знал про квартиру всегда. И всегда относился к ней как к чему-то, что «просто стоит». Однажды, лет пять назад, предложил сдать: «Мам, ты же не пользуешься, а деньги лишними не бывают». Я сказала нет. Он покивал и больше не поднимал тему.
Я думала — не поднимал.
В больницу я попала в феврале. Плановая операция, три недели на восстановление. Антон приехал на второй день, принёс мандарины и сок, посидел час. Я была рада. Он вообще-то хороший. Просто иногда у него случаются идеи.
Нина Васильевна позвонила через две недели после моей выписки.
Нина Васильевна — это соседка по лестничной площадке. Ей шестьдесят четыре, она всегда с пакетом из магазина, даже когда просто идёт проверить почту. Говорит мало и по делу.
«Людмила, ты знаешь, что у тебя в квартире живут люди?»
Я решила, что не расслышала.
«Молодая пара. Въехали в начале февраля. Я ничего не говорю, но они музыку слушают до одиннадцати».
Знаете это чувство, когда понимаешь — и не можешь поверить? Не потому что не укладывается в голове. А потому что укладывается слишком хорошо.
Я позвонила Антону. Он взял трубку после четвёртого гудка. Голос был бодрый.
«Мам, ну я же хотел как лучше. Ты в больнице, квартира стоит. Ребята хорошие, тихие. Я присматриваю».
«Антон. Ты сдал мою квартиру».
«Ну, временно. Пока ты там».
«Сколько?»
Пауза.
«Пятнадцать семьсот в месяц».
Я посчитала. Февраль, март, апрель — три месяца. Сорок семь тысяч рублей. Я лежала в больнице и тёрла большим пальцем безымянный, а у меня в квартире жили чужие люди. И платили деньги. Моему сыну.
«И где эти деньги?»
«Мам, я откладываю. Для тебя же».
«Покажи договор».
«Какой договор, мам, мы же по-человечески...»
По-человечески.
Следующие две недели Антон присылал голосовые. По два, по три в день. «Мам, ну ты не отвечаешь». «Мам, ну давай поговорим». «Мам, я же объяснил». Я слушала и считала.
Три месяца по пятнадцать семьсот. Сорок семь тысяч. Плюс два месяца вперёд, которые арендаторы уже, как выяснилось, оплатили. Ещё тридцать одна четыреста. Семьдесят восемь тысяч четыреста рублей прошли мимо меня.
Ещё я вспомнила велосипед. Старый, дачный, с ржавой цепью. Антон продал его три года назад, пока я была в деревне у сестры. «Мам, он же ржавый, куда он тебе». Я не спорила. Он был ржавый.
И четыре займа, которые он просил «до зарплаты». Суммами от пяти до двенадцати тысяч. Ни один не вернул. Я тоже не напоминала. Зачем портить отношения.
Получилось, молчание можно принять за разрешение.
Антон приехал в начале мая. С Кариной — это его жена, ей двадцать пять, длинные ногти, говорит «мы» вместо «он». Сели на кухне. Антон говорил складно: понимаю, виноват, больше не повторится, деньги верну. Смотрел виновато. Даже обнял.
Карина молчала и постукивала ногтями по столу. Тук-тук-тук.
Я налила всем чай. Достала печенье. К вечеру почти успокоилась. И тут спросила — просто уточнить:
«Антон, арендаторы когда съезжают?»
Он посмотрел в сторону.
«Мам, ну они же до конца июня подписали. Куда их сейчас выселять, неудобно же. Ты же скоро поправишься, успеешь пожить».
Тук-тук-тук.
Карина смотрела в чашку.
Я поняла: он и не собирался ничего исправлять. Просто хотел, чтобы я успокоилась и перестала задавать вопросы.
На следующее утро я позвонила нотариусу. Голос у него был сухой и деловой. Никаких эмоций. Именно то, что нужно.
Я объяснила ситуацию. Он объяснил, что к чему. Договор, который Антон подписал от своего имени, споткнулся об одну деталь: собственник квартиры — я. Подписать за собственника без его ведома — это, мягко говоря, не по правилам. А значит, весь заработок от аренды — мой.
Я записала цифры столбиком. Сорок семь тысяч за три прошедших месяца. Тридцать одна четыреста за два оплаченных вперёд. И ещё пятнадцать семьсот — агентское вознаграждение за поиск арендаторов. Раз уж взял на себя функции агента, пусть и получает в результате. Только не он с меня, а я с него.
Девяносто четыре тысячи сто рублей.
Я распечатала документ. Положила в обычный конверт.
В тот же день, в своих тапочках с помпонами, принимала сына и сноху у себя дома. Антон вошёл с видом человека, который пришёл мириться. Карина — с видом человека, который пришёл мириться за него.
Я поставила чайник. Положила конверт на стол.
«Антон, ты же сам сказал: я всё равно не пользуюсь. Вот я и решила — пусть работает. Официально».
Он смотрел в конверт долго.
Карина перестала стучать ногтями.
«Мам. Ну это же... Я же свои вложил. Время потратил».
«Агентское вознаграждение включено», — сказала я.
«Мам, ну мы же семья».
«Семья», — согласилась я. «Вот почему всё честно».
Карина попыталась оправдаться: «Мы же хотели как лучше. Мы думали, вам помочь...»
«Помогли», — сказала я. «Теперь я знаю рыночную стоимость своей квартиры».
Антон уехал молча. Карина — тоже. Документ забрали.
Нина Васильевна позвонила вечером. «Я видела, как они выходили. Лица были». Помолчала. «Ты молодец, Людмила».
Я поблагодарила её и повесила трубку. Налила себе чай. Посмотрела на тапочки с помпонами.
Подумала: мама бы одобрила.
Деньги Антон перевёл через три недели. Частями, зато все до копейки.
Арендаторы съехали в конце июня. Хорошие ребята, как он и говорил. Оставили квартиру чистой и даже полили цветы на подоконнике. Цветы, кстати, были мамины — фиалки. Выжили.
Я приехала, открыла окно, поставила чайник. Квартира пахла чужим и своим одновременно.
Всё-таки начала работать. Просто не так, как он планировал.
Знаете, что я поняла за эти три месяца? Молчание, которое я принимала за терпение, сын принимал за разрешение. Разница оказалась в девяносто четыре тысячи рублей. Теперь у нас с Антоном новое правило: любые решения, касающиеся моего имущества, обсуждаются со мной. Лично. Заранее.
Он кивает.
Я больше не считаю кивок ответом.