Глава первая
В лето 1485-е от Рождества Христова, когда великие католические короли Фердинанд и Изабелла развернули охоту на ведьм в Валенсии, случилось знамение. В подвале инквизиционного дворца, где хранились орудия пыток и вещественные доказательства по делам о колдовстве, со стены потекла маслянистая жидкость. Никто не мог понять, откуда она взялась. Запах был жжёным и сладким одновременно, как от свечи, которой плавили воск. Старый палач, Бернат, наклонился, макнул палец и лизнул.
— Это жир. Человеческий. Женский.
В ту же ночь дверь подвала открыл сам главный инквидитор Валенсии, доминиканец брат Алонсо де Кастильо, человек молодой, но жестокий, который не гнушался лично пытать подозреваемых. Он вошёл, зажёг свечу и увидел на стене, на месте масляного пятна, выцарапанную надпись: «Qui me unxerit, videbit mundum absque oculis» — «Кто помажется мною, будет видеть мир без глаз».
Алонсо понял, что это рецепт. Мазь невидимости. О ней ходили легенды: ведьмы натирались ею, чтобы летать на шабаш, но правда была другой — мазь скрывала не тело, а присутствие. Человек становился невидимым для всех, кто его знал. Он мог ходить среди людей, но никто не помнил его лица.
Алонсо велел палачу собрать жир с казнённых ведьм, что лежали в общей могиле. Бернат принёс чугунный котелок, снял пену, вытопил. Мазь получилась чёрной, густой, с блеском. Инквидитор заперся в келье и, по книге рецептов, которую нашёл в архиве, в тёмную ночь натёр себя с ног до головы.
Сначала ничего не произошло. Потом его свеча погасла, хотя ветра не было. А потом он посмотрел в зеркало и не увидел себя. Он был невидим.
Глава вторая
На следующее утро Алонсо вышел из кельи. Он прошёл мимо привратника — тот не обратил на него внимания. Прошёл мимо писца — тот смотрел в другую сторону. Он вошёл в трапезную, сел за стол. Монахи ели кашу, никто не подвинулся, не уступил ему места. Его не видели. Не слышали. Он позвал служку — тот не обернулся. Тогда Алонсо ударил кулаком по столу — монахи подняли головы, но не увидели его. Они заспорили, откуда стук.
— Проказа беса, — сказал один.
— Мышь, — ответил другой.
Инквидитор улыбнулся. Он понял, что может теперь всё. Он может ходить по городу, слушать, что говорят о церкви, о королях, о нём самом. И доносить.
В ту же неделю Алонсо собрал десятки доносов. Он подслушивал в тавернах, на рынках, в исповедальнях (где священник не видел его, стоящего рядом). Он записывал имена тех, кто хулил инквизицию, кто сомневался в догматах, кто называл монахов лицемерами. Он передавал списки тайно, через щель в стене канцелярии.
Но начались странности. Каждую ночь мазь не смывалась. Он пробовал смыть её водой — вода стекала, не касаясь кожи. Он пробовал уксусом — уксус шипел, но жир оставался. Он пробовал пеплом — пепел прилипал, но не впитывался. Его тело было покрыто чёрным слоем, который невозможно было удалить.
В зеркале он всё ещё не видел себя. Только пустоту.
К концу месяца Алонсо заметил, что его голос стал тише. Он кричал — никто не слышал. Он стучал — стук был глухим, будто из-под воды. Он пытался писать — чернила не оставляли следа на бумаге, как будто его руки не существовало.
И самое страшное: он перестал чувствовать прикосновения. Его собственная рука, которой он касался лица, была неосязаемой. Он не чувствовал ни холода, ни тепла, ни боли. Он попытался уколоть иглой палец — игла прошла сквозь кожу, не оставив следа, но и не причинив боли. Он не истекал кровью — он истекал знанием, что его тело перестаёт быть материальным.
Он бросился к священнику, который когда-то дал ему рецепт. Священник не увидел его. Он кричал, бил в дверь — дверь не открывалась, потому что его ударов никто не слышал. Он остался один в целом мире, который его не замечал.
Глава третья
Алонсо просидел в своей келье три дня. Он пытался молиться — губы шевелились, но слов никто не слышал. Он пытался исповедаться — священник, проходивший мимо, не остановился. Он пытался написать письмо — перо не оставляло следа.
На четвёртый день он услышал голос. Не извне — изнутри. Голос ведьмы, которую он сжёг первой. Той, чей жир был в основе мази.
— Ты хотел быть невидимым, — сказала она. — Теперь ты невидим. Но невидимость — это не только то, что тебя не видят. Это то, что тебя не существует. Ты стал призраком, Алонсо. Ты не умрёшь, но и не будешь жить. Ты будешь ходить по земле, и никто не узнает тебя. Твои доносы никому не нужны, потому что ты не можешь их передать. Твои преступления забыты, потому что тебя забыли. Ты — пустота.
— Как избавиться от мази? — спросил он.
— Никак. Ты натёрся ею в ночь, когда не смыл грехи. Твой грех — гордыня. Ты хотел власти над тайнами. Теперь ты владеешь тайной, которую никто не может узнать — тайной своего несуществования.
Алонсо попытался содрать мазь ножом. Нож прошёл сквозь кожу, не встретив сопротивления. Он попытался сжечь себя в очаге — огонь не жёг, не обжигал. Он остался целым, но невидимым.
— Ты — как моя душа, — сказала ведьма. — Сгорела, но осталась. Только я не могу уйти, а ты не можешь остаться.
Она засмеялась и замолкла.
Глава четвертая
Брат Алонсо де Кастильо не появлялся на службах. Его искали, но не нашли. Решили, что он бежал с казёнными деньгами. Его имя вычеркнули из списков. Через год на его место назначили нового инквизитора.
Алонсо же остался в Валенсии. Он ходил по улицам, входил в дома, сидел у очагов. Никто его не видел, не слышал, не замечал. Он видел всё — прелюбодеяния, кражи, ложные клятвы. Но не мог никому рассказать. Иногда он пытался записать имена на стенах, но письмена исчезали, как только он отворачивался.
Единственное, что осталось от него — следы крови. Потому что его ноги, невидимые, оставляли на полу красные отпечатки. Слуги крестились, говорили, что это дух убитого еврея. Никто не знал, что это шаги инквизитора, который когда-то хотел быть невидимым, а стал призраком.
И до сих пор, говорят, в старом здании инквизиции в Валенсии по ночам слышны шаги. И на полу появляются кровавые отпечатки босых ног. Сторожа крестятся, но не бегут. Они привыкли.
А невидимый инквизитор, который когда-то хотел слышать всё, теперь слышит только себя. И иногда, когда он проходит мимо исповедальни, священник чувствует холодок. И говорит: «Кто здесь?» Но никто не отвечает. Потому что тот, кто пришёл, уже не может говорить.
Он может только оставлять следы. Кровавые. И никому не нужные.