Ваня слушал, и его пальцы непроизвольно сжимали её ладони чуть сильнее, но он сразу ослаблял хватку, не желая причинить боль. И в глубине души кольнуло то самое, гадкое чувство, которое он тогда, у костра, прогнал как глупость. Ревность. К этому призраку из её прошлого, который оказался не седовласым руководителем, а холёным подлецом, успевшим занять в её сердце место, теперь отравленное предательством.
Потом она говорила про встречу в отеле. Призналась, что Васнецов казался ей другим — сильным, способным решить её проблемы. И она позволила этой иллюзии увлечь себя. Про платье, которое он купил, будто оплачивая услугу, и которое она надела, всё ещё веря в сказку.
Ваня чувствовал, как по его спине медленно ползёт холодная, липкая злость. Теперь она была направлена не только на того человека, но и на самого себя — за то, что не понял тогда, насколько всё серьёзно, за то, что позволил ей уехать одной. Но он молчал, лишь кивая, давая ей понять, что слушает.
И вот она добралась до самого вечера. Она говорила теперь отрывисто, с долгими паузами, из которых Ваня мог сложить картину сам. Не было подробностей, только сухие, болезненные факты, которые она выдавливала из себя, словно осколки.
Начальник соврал. Никакого приёма не было. Была дорога в горы и уединённый дом. Там были разговоры — не деловые. О «близости» как оплате за карьеру, о должности как товаре. Она отказалась. Сказала ему что-то резкое, что задело его самолюбие. Последовали крики, угрозы и попытка взять силой то, что не далось добровольно.
Ваня слушал, и каждый новый обрывок её рассказа вонзался в него, как ледяная игла. Он не перебивал. Он видел, как она избегает взгляда, как её пальцы бессознательно мнут край халата, как её голос, говоря о попытке поцелуя, стихал до шёпота, полного омерзения. Ему хотелось вскочить, выбежать из комнаты и просто заорать от бессильной ярости. Но он сидел и слушал. Ради неё.
Она описала свою ответную реакцию — пощёчину, укус — без гордости, с какой-то усталой, недоуменной горечью, будто не могла поверить, что дошло до такого. Потом — его паническую злобу, бешеную езду по серпантину, внезапно выскочившее животное и удар. Про то, как он, отряхнувшись, ушёл, бросив её одну в кювете.
Когда она замолчала, в комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Она опустила голову, пряча лицо. Плечи её снова задрожали.
Ваня понял, что должен что-то сказать. Сделать что-то. Но слова казались пустыми и ненужными. Он осторожно высвободил руку и прикоснулся к её щеке, заставив её поднять взгляд. На её лице был отпечаток стыда — за то, что ей пришлось выворачивать эту грязь наружу, показывать ему самую жалкую и обманутую версию себя.
— Мне жаль, — сказал Ваня, и это было признание собственной вины. — Мне бесконечно жаль, что я тогда позволил тебе уехать. Не понял, что ты несешься в ловушку. И отпустил. Это была моя ошибка. Самая большая.
Алина отрицательно качнула головой, но он не дал ей заговорить.
— Больше я её не совершу, — его голос стал твердым. — Никогда. Ты больше не одна.
Она смотрела на него, и в её глазах медленно таяла ледяная скорлупа привычного одиночества, обнажая почти детскую растерянность.
— Я теперь безработная, — прошептала она, и это прозвучало как констатация самого нелепого факта во всей этой чудовищной истории. — Меня вычеркнут из всех списков уже завтра.
В её голосе не было паники — только плоское, безэмоциональное признание краха всего, что составляло её личность.
Ваня на секунду отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. И усмехнулся. Не насмешливо. А с той самой, знакомой ей, сметающей всё на своём пути лёгкостью.
— О, Боже, — выдохнул он, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — Нашла из-за чего расстраиваться. Неужели ты всерьёз планировала до пенсии вкалывать на того морального урода?
Она отпрянула, уставившись на него с искренним, почти возмущённым непониманием. Её глаза расширились. В них мелькнуло что-то очень знакомое — та самая колючка, которую он видел на дороге, когда она фыркала на его улыбки.
— Ты… Это не смешно, — пробормотала она, но в её голосе уже не было прежней безнадёжности.
—А по-моему, смешно и нелепо, — парировал Ваня, его улыбка стала шире. Он снова взял её за руки. — Слушай, вся эта твоя «карьера» — это была не твоя жизнь. Это была роль, которую ты играла. И занавес упал. Грубо, некрасиво, но — упал. Теперь сцена свободна. Ты можешь написать новый сценарий. Или не писать ничего.
Она молчала, переваривая его слова. Он видел, как в её серых глазах идёт борьба: привычный ужас перед пустотой и робкая, пугливая надежда на то, что он, возможно, прав. Эта надежда была такой хрупкой, что её можно было спугнуть одним неверным движением.
Поэтому Ваня не стал говорить больше. Вместо этого он медленно, не спеша, наклонился и коснулся её губ своими.
Читать роман "Обгоняя тишину"в процессе написания можно, перейдя по этой ссылке: "Обгоняя тишину" Елена Белова