Дед Мартьян помер ещё в девяносто третьем. А бабка Агриппена осталась. Жила в деревне Койгородок — дом с палисадником, корова, куры, огород на тридцать соток. Всё как у людей.
Внук Стёпка приезжал каждый год на машине дорогой — чёрной, блестящей. Стоит у крыльца, как чужая. Бабка выходит, смотрит на эту машину и молчит. Молчит — значит, не одобряет. Но и не ругает. Просто молчит. А Стёпке от этого молчания хуже, чем от крика.
— Бабуль, — говорит Стёпка, — может, поедем куда? Ты ведь нигде не была. Ни разу.
— А зачем? — спрашивает бабка. — Мне и тут хорошо.
— Ну, море посмотришь. Турция, Египет...
— Море-то зачем? — опять бабка. — Воды мне мало, что ли? Река Волманка вон, пруд за деревней. Сколько воды — не пересмотреть.
Стёпка махнул рукой. Ну и ладно.
Прошёл год. Бабке стукнуло восемьдесят. Стёпка приехал с тортом и цветами. Сел за стол, налил бабке компоту из вишни. Сидят молча. А за окном — осень, дождь, грязь по колено. И бабка вдруг говорит:
— Стёпка. Я, наверно, скоро помру.
— Бабуль, что ты! — Стёпка аж подавился компотом.
— Не перебивай. Помру — и ничего не видела. Ни моря, ни гор. Даже Москву только по телевизору. Прожила восемьдесят лет, как крот подземный.
Стёпка замолчал. Потом тихо спросил:
— Поедешь?
— Поеду, — сказала бабка. И впервые в жизни улыбнулась так, как маленькие дети улыбаются, — широко и беззубо.
Поехали. Стёпка вёз бабку на своей чёрной машине. Ехали трое суток. Бабка сидела на заднем сиденье, молча глядя в окно. Спрашивала только одно:
— Далеко ещё?
— Далеко, бабуль.
— Ну и хорошо. Значит, море большое будет.
Выехали к морю рано утром. Солнце встало из-за воды, как раскалённая кочерга. Море лежало перед ними — ровное, синее, бесконечное. Бабка вышла из машины. Встала на ноги — и замерла.
Стёпка стоял рядом и ждал. Ждал, что бабка скажет. Может, заплачет. Может, засмеётся. Может, перекрестится — она была верующая.
Бабка молчала пять минут. Десять. Пятнадцать. Стёпка начал нервничать.
— Бабуль, ну что? Нравится?
Бабка повернулась к нему. Лицо было серьёзное, почти строгое.
— Стёпка, — сказала она. — А зачем ты мне это показал?
— Как зачем? Ты же хотела!
— Я хотела. Но теперь я увижу его каждый раз, когда закрою глаза. Каждую ночь. А жить-то мне всё равно в Койгородке. Среди грязи и коров. И теперь мне будет ещё хуже. Понимаешь?
Стёпка промолчал.
— Ты думал, ты мне радость делаешь, — продолжала бабка. — А ты мне горе принёс. Такое горе, какого у меня не было. Потому что раньше я не знала, что есть вот такая красота. А теперь знаю. И буду знать до самой смерти. И каждый день мне будет обидно, что я живу не тут, а в Койгородке.
Бабка повернулась к морю.
— Уезжаем, — сказала она. — Скорее.
На обратном пути бабка молчала. Молчала трое суток. Не ела, не пила. Только смотрела в окно.
Когда подъехали к деревне, бабка сказала:
— Стёпка.
— Да, бабуль?
— Ты хороший внук. Но дурак.
— Почему дурак?
— Потому что счастье — это не море видеть. Счастье — это не знать, что оно есть.
Бабка прожила ещё три года. Умерла зимой, в феврале. В ночь перед смертью попросила внука открыть окно.
— Зачем? — спросил Стёпка. — Холодно же.
— Я море слышу, — прошептала бабка. — Оно шумит.
За окном метель выла. Никакого моря не было. Но Стёпка не стал спорить. Он открыл окно. И бабка улыбнулась — широко и беззубо. И замолчала навсегда.
Стёпка потом продал свою чёрную машину. Купил дачу у моря. Не для себя. Для памяти. И каждое утро выходил на берег и молчал. Молчал — значит, не одобрял. Но и не ругал. Просто молчал. Как бабка.