— Ты доволен, мой господин? — женщина, что тихо посмеивалась рядом, была чужая, отдавшаяся гостю по обычаю этой земли…
О женщинах Афанасий Никитин писал с тем же бесстрастным любопытством, с каким описывал верблюдов или перец: «Люди все черные и все злодеи, а женки все бесстыдные и колдуньи; да всюду воровство, ложь и зелье, которым господарей морят».
Это не осуждение, а констатация, как если бы он сказал: «Здесь рис жёлтый от куркумы». Хозяйка подворья, пахнущая кунжутным маслом, с медными кольцами в ушах, ложилась рядом, не стесняясь, не шепча нежных слов. Афанасий принимал это как данность. Тело её было сухим и горячим, а утром она вставала и месила тесто для лепёшек, будто ничего не случилось. Никитин не искал этого, но и не отказывался. Он тосковал по другому — по снегу, по бане, по деревянной ложке, по тихому перезвону тверских колоколов.
***
Афанасий Никитин родился в Твери — это всё, что известно о его доме. В своей книге он написал только: «Пошёл я от Спаса святого златоверхого». Может, жил рядом, может, пришёл помолиться перед дорогой. О человеке, который рассказал удивительно подробно о чужих землях и своем необыкновенном путешествии, мы знаем до обидного мало.
Вероятно, Афанасий с малых лет мотался с отцом и купеческими обозами в Литву, в Новгород, в низовые города по Волге. О семье Никитина нам неизвестно ничего: ни единого имени, ни одной записи, ни даже обмолвки в чужих грамотах.
Тверские летописи XV века стали пеплом: московские нахождения, литовские набеги и время, которое не щадит бумагу, стёрли всё, кроме казённых сводок. «Никитин» — от отца Никиты, это единственное, в чём историки сходятся. Жена? Дети? Ничего, жил человек, словно корня у него и не было, но сумел войти в историю, да еще как!
В год 1466-й от Рождества Христова, когда Тверь ещё держалась самостоятельным княжеством, Москва давила с востока, Литва манила с запада, а купцам нужен был свой ход на юг к Каспию через ордынские земли, Афанасий собрался в дальнюю дорогу.
Взял товар: меха, кожи, мягкую рухлядь, как называли в то время и шкурки пушистые, и предметы одежды, да отправился вниз по Волге. С ним пошли другие торговые люди, несколько судов. Игумен Макарий в Калязине благословил путь, тверской князь Михаил Борисович отпустил с миром, тверской владыка Геннадий перекрестил в дорогу.
Волга в те годы текла через земли, где татарские разъезды появлялись чаще, чем русские струги. Ниже Нижнего Новгорода Афанасий пристал к посольскому каравану — московский посол Василий Папин шёл в Орду с грамотами и охраной. Казалось, надёжно, но Папин уплыл вперёд, на лёгких судах, а тяжело гружённые купеческие струги задержались.
В том же 1466 году у устья Волги, в месте, что зовётся Бузан, на купцов напали татары. Афанасий писал потом: трое поганых, одно большое судно пропустили, а то, что поменьше, где лежала вся его рухлядь, взяли и разграбили дочиста.
К концу 1466 года Никитин остался почти голым в Дербенте, на пороге Кавказа, где бил челом послу Папину, чтобы заступился за него перед ханом. Добыли кое-как остатки добра: что-то вернули, что-то нет. Из Дербента Афанасий пошёл в Баку, где из земли горел огонь неугасимый — нефть полыхала, чёрный дым, сера на камнях, оттуда, в начале 1467 года отправился тверской торговый гость в Персию.
Персию он переходил почти два года, с 1467 по 1469-й. Нищий, без товара, без каравана, брёл по городам: Чапакур, Сари, Амиль, Димовант, Рей, Кашан, Йезд. Чтобы иметь кусок лепешки, нанимался то носильщиком, то погонщиком, то приказчиком к местным купцам, жил в грязных караван-сараях, спал на голой земле… Снилась Тверь по ночам, да не бросал купец привычку записывать: сколько вёрст, сколько дней, сколько медяков истратил, как зовут хозяина и какой товар везёт. Листы множились, как и поприща пройденных дорог.
В начале 1469 года Афанасий Никитин скопил денег на коня и решил идти дальше — за море, в Индию. В Ормузе, персидском порту, где жарища плавила смолу на судах, сел на таву — небольшое палубное судно — и в апреле того же 1469 года отчалил в сторону неизвестного берега.
Ветер дул с суши, солнце вставало из воды, и Афанасий, русский человек, не видевший ничего восточнее Астрахани, смотрел на горизонт, где должна была появиться земля, о которой в родимой Твери и не слыхивал никто.
Индия встретила его в том же 1469 году в порту Бхадер — голые камни, чахлые пальмы, толпа крикливых торговцев и запах пряностей, от которого с непривычки кружилась голова. Путешественник двинулся внутрь страны и в начале 1470 года добрался до Джуннара.
Хан Касим, узнав, что пришлый купец не бесерменин, а русин, приказал отобрать коня и бросил гостя в подземелье. Афанасий просидел там несколько дней, пока в канун Спасова дня, когда в Джуннар въехал хорасанец Махмет, случайный знакомый, и выпросил освобождения пленника.
Коня Афанасию вернули, но вопрос о вере повис в воздухе. Никитин не принял ислам, не поклонился чужому богу, он сам писал об этом, а других источников и сведений у нас нет, что бы сейчас ни говорили, каких бы ни делали предположений.
Среди местных Никитина звали «ходжа Юсуф Хорасани» — господин Юсуф из Хорасана. Православный купец, правда, совершенно сбился со счёта христианских праздников, потерял дату Пасхи, забыл, когда наступает пост, а когда можно вкушать скоромное, — книг у него не было ни одной с Руси, попов не довелось встретить ни разу. Не водились православные батюшки тогда в Индии.
В Индии он прожил почти три года — с 1470 по 1472-й. В Бедре, столице султана Махмуда, видел, как слонов куют в боевые доспехи: башни на спинах, пушки в башнях, двадцать человек в железных шлемах на одном звере.
В Парвате смотрел на военных обезьян — князь ходил в поход, а народ боялся тварей пуще врагов. В Голконде Никитин наблюдал пышные торжества, где султан выезжал в золоте, а за ним шли триста тысяч всадников.
И на каждом торжище, от Джуннара до Аланда, он видел одно и то же: рабов меняют на коней, девок продают за два шителя — условную медную монету, а ложь, воровство и подлость смешаны с таким гостеприимством, что купца на постоялом дворе встречает хозяйка, стелет постель, варит еду и сама ложится с гостем, потому что так заведено и никто не видит в том греха.
В 1471 году, когда в очередной раз кончились силы и захотелось хоть какой-то общности с живыми людьми, Никитин постился с мусульманами целый месяц — очевидно, в Рамадан, — молился на чужом языке, повторял чужие слова, но в конце всегда шептал: «Господи, помилуй» — Христа боялся забыть, как забывают лицо матери через двадцать лет разлуки.
Домой Никитин рванул в начале 1472 года, когда понял: если не сейчас — то никогда, добрался до Ормуза к лету 1472 года, пошёл через Персию к Чёрному морю. В Трапезунде, уже на турецкой земле, в конце 1472 года его обобрали мытники — обыскали, отняли остатки добра, но тетради не тронули — не поняли, что это. А купец нёс их под рубахой, на животе, как величайшую ценность.
В Кафу Никитин пришёл в начале 1473 года совсем оборванцем, русские купцы одолжили денег на хлеб, на переправу. Тверитянин написал тогда в своих тетрадях последние строки, перечислил всё, что видел, и замолчал — дальше была своя земля, знакомая, чего о ней писать?
Весной 1474 года Никитин двинулся к Смоленску, но города не достиг. В конце того же 1474 года — или, возможно, в самом начале 1475-го, точную дату не установил никто, — где-то на переправе, в сырой осенней грязи, Афанасий Никитин слёг и больше не встал, упокоившись почти на пороге родимого дома.
Листы с записями от 1466 по 1474 год подобрали московские гости, шедшие из Кафы, в 1475 году привезли в Москву дьяку Василию Мамыреву, который служил при великом князе. Тот разобрал кривые строчки, переписал их в летопись.
Тверь, теряя свою самостоятельность и значение, подарила Руси первую светскую книгу — не житие, не летопись, не воинскую повесть, а живые мысли и наблюдения человека, ушедшего за три моря, чтобы повидать мир.
В статье использованы кадры из фильма "Хождение за три моря" 1957 года, в роли Афанасия Никитина - Олег Стриженов.
Спасибо за лайки!