Мать тащила её за косу — длинную, смоляную, когда-то считавшуюся главной девичьей красой. Тащила упиравшуюся дочь на позор, и лицо её исказила лютая злоба.
Ступая по жирной осенней грязи, Анютка пыталась прикрыть руками округлившийся живот, выдававший тайну.
— Пусть смотрят! Пусть все видят! — голосила мать, слова с её губ срывались грязные, бранные. — Опозорила дом! Чтобы духу твоего не было, поди к своему «дружку», пусть он и кормит!
Толпа, густевшая на улице, гудела. Мужики с ленивым любопытством рассматривали фигуру девушки, бабы шептались с приторным сладострастием, смакуя чужой грех, а деревенские мальчишки уже вертели во рту обидные прозвища. Закрыв лицо ладонями, Анютка понимала: мир, который называл её «лапушкой» ещё вчера, сжёг все мосты.
«Крапивник» и прочие
Христианство, подарившее миру заповедь «возлюби ближнего», в России стало дубиной, которой «незаконнорожденных» детей и их несчастных матерей били больнее всего. «Русская Правда» уже знала эту градацию: дети от рабыни не наследовали отцу, оставаясь пустышками в родовом древе.
До крещения Руси князь Владимир, который был сыном рабыни Малуши и которого самого больно «хлестнула» княжна Рогнеда обидным прозвищем «робичич», мало заботился о чистоте записей — его многочисленные жены и наложницы породили сонм наследников, до сих пор историки спорят, кто из сыновей был законным, а кто рожден наложницей.
С приходом строгой церковной иерархии девушка превратилась в сосуд «божественной чистоты». Рождение ею ребенка вне брака — уже не личная беда, а преступление против социума.
Это нашло отражение даже в лексике. Словарь крестьянской брани был богат и изобретателен: «сколотный» («сделанный» на скорую руку), «гулевой», «пригульный», «зазорный» и знаменитое «крапивник» (ребенок, которого «нашли в крапиве»). И это ещё самые цензурные наименования последствий девичьего греха.
Самым страшным проклятием для матери было родить такого ребенка — «поганыша». Обидные слова приклеивались к малышу быстрее, чем имя, которое священник давал при крещении. В общественном сознании вина родителей мистическим образом переходила на ребенка: он должен был искупить грех ещё до того, как научился ходить.
Иногда девушки предпочитали избавиться от рожденного ребенка, полагая, что жизнь его ждет горькая, да и самим попадать под удар не хотелось. Как избавиться? Думаю, вы все понимаете.
Госпитали для «зазорных» детей
Пётр I, великий циник и прагматик, прекрасно знал, чем заканчиваются многие роды, когда мать «прижила» дитя, будучи не замужем. В 1712 году Пётр Алексеевич издал именной указ, предписывающий «учинить прием незазрительный и прокормление младенцев, которые от незаконных жен рождены» — за умерщвление такого младенца полагалась смертная казнь.
Причем, император строго наказал свою бывшую любовницу Марию Гамильтон, когда вскрылось, что женщина избавилась от нескольких «гулевых» младенцев, среди которых могли быть и отпрыски императора. Красавица за свои злодейства лишилась головы.
В Москве и других городах организовывались специальные «госпиталии», куда можно было приносить ребенка анонимно. Ирония судьбы заключалась в том, что именно это «гуманное» начинание быстро превратилось в машину смерти уже при жизни императора — из-за отсутствия молочных кухонь, санитарии и бешеной скученности выживал там один младенец из пяти.
Воспитательные дома, прославленные в XIX веке, продолжали эту печальную статистику: детей сдавали туда пачками, как ненужные вещи, и редкий «воспитанник» доживал до совершеннолетия, не поменяв пару десятков приемных семей.
Но все же это был хотя бы шанс на жизнь для таких детей и избавление для матерей от позора и вечного унижения в семьях и среди односельчан. При Екатерине Великой крепостные даже иногда подбрасывали в воспитательные дома своих вполне легальных детишек, чтобы те получили статус свободного гражданина, чтобы их обучили профессии. Потому что таков был закон: «гулевые», «зазорные», «байстрюки» — но не крепостные.
«Воспитанники и воспитанницы»
Если крестьянское общество клеймило побочных детей и их матерей позором, то в дворянской среде ситуация была изощреннее — там лицемерили. Типичный портрет русского «воспитанника» — это сын барина от крепостной крестьянки.
Сенат и Соборное уложение 1649 года были неумолимы: незаконнорожденный не имел права носить фамилию отца, наследовать родовое имение и принадлежать к сословию родителя.
Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета от 6 февраля 1850 года давало развернутое определение: незаконными признавались дети, рожденные вне брака (даже если родители позже венчались), рожденные в результате прелюбодеяния, а также те, кто появился на свет после смерти мужа матери по прошествии более чем 306 дней, а также рожденные после этого срока, если отца не было дома физически.
Байстрюк не имел прав на фамилию, что озадачивало школы, в которых учились несчастные: администрация попросту не знала, как записать ребенка. Бывали и редкие исключения, когда богатым дворянам удавалось «пробить» права для своих незаконных детей — через личные прошения императору.
Быть «воспитанником» в доме вельможи — значило быть живым укором на балу. Отца раздирали противоречия: совесть требовала дать образование, а закон и мнение света требовали отречься. Именно поэтому XVIII и XIX века подарили нам такое количество гениев, фамилии которых были «рукотворными».
Великий поэт, наставник наследника престола Василий Андреевич Жуковский, в детстве носил клеймо «незаконного». Его мать, пленная турчанка Сальха, попала в дом тульского помещика Афанасия Бунина.
Бунин искренне любил и сына, и его мать, но юридически мальчик был «ничьим». Чтобы дать ему дорогу в жизнь, ребенка фиктивно «усыновил» бедный дворянин Андрей Жуковский. Всю жизнь, сидя в императорских дворцах, Жуковский помнил о той черте, которую случайность рождения поставила между ним и обществом.
Похожая история у Ореста Кипренского, чей отец-помещик был вынужден отдать сына в семью крепостного Швальбе, чтобы скрыть «позор», но он дал мальчику вольную и блестящее образование.
Фамилию будущий великий художник получил по названию поместья Копорье — Копорский, а позже сменил на более благозвучный вариант Кипренский. По семейному преданию, именно Адама Швальбе он называл отцом и даже написал его портрет, представив на выставке в Италии под названием «Портрет отца».
Один из самых блестящих умов России, Александр Герцен, родился от связи богатого помещика Ивана Яковлева с шестнадцатилетней немкой Генриеттой Гааг. Брак оформлен не был, фамилию сыну отец придумал от немецкого слова «Herz» — «сердце».
Афанасий Фет (Шеншин) пережил унижение ещё более жестокое: до четырнадцати лет он носил фамилию отца-помещика, но затем его лишили и фамилии, и права наследования как внебрачного ребенка. Поэт мучительно переживал свое положение, только в 1873 году, по разрешению императора Александра II, ему вернули фамилию Шеншин. Однако в историю литературы он вошел под фамилией «байстрюка» — Фет.
Художник Василий Перов, один из членов-учредителей Товарищества передвижных художественных выставок, был сыном барона Григория Криденера и мещанки Акулины Ивановой. Родители обвенчались после его рождения, но по закону ребенок все равно считался незаконнорожденным и лишался прав на фамилию и титул отца. Фамилию «Перов» мальчик получил от учителя — за умелое владение пером.
Актриса с «волчьим билетом»
Драматична судьба Варвары Асенковой — одной из ярчайших актрис императорского Александринского театра середины XIX века. «Волшебница сцены», «северная сильфида» сводила с ума публику своим талантом и обаянием. Но в метрическом свидетельстве была всего одна унизительная строка: «Незаконнорожденный младенец Варвара».
Мать, известная актриса Александра Егоровна Асенкова, несколько лет прожила в гражданском браке с офицером Семеновского полка Николаем Ивановичем Кашкаровым, по закону того времени актрисы императорских театров не могли, официально выйдя замуж, продолжать оставаться на сцене — брак так и не был заключен.
Отец, храбрый офицер, отличившийся в персидском походе, после возвращения с войны женился на другой — дочери бывшего коменданта Бобруйской крепости. Варвара навсегда осталась с унизительным клеймом «незаконнорожденной».
Актриса умерла в двадцать четыре года, сломленная чахоткой и, как шептались, несчастной любовью, даже став звездой, женщина не смогла избавиться от внутреннего ощущения человека «второго сорта».
«Кухаркины дети»
Отдельного рассказа заслуживает судьба человека, которого мы знаем как «доброго дедушку Корнея», — а он до конца жизни мучительно стыдился своего происхождения и прятал его под самодельным псевдонимом.
Настоящее имя Корнея Ивановича Чуковского — Николай Эммануилович Корнейчуков. Он появился на свет в 1882 году в Санкт-Петербурге внебрачным сыном полтавской крестьянки Екатерины Осиповны Корнейчуковой и Эммануила Соломоновича Левенсона — почетного гражданина Одессы, сына владельца типографий. Богатый господин «пожил» со своей прислугой около трех лет, народил двоих детей — Марусю и Колю, а потом женился на другой, женщине благородного происхождения.
Мать с детьми переехала в Одессу, работала прачкой. Денег катастрофически не хватало, семья влачила полунищенское существование. Из Одесской гимназии Коля был исключен в пятом классе: вступил в силу печально знаменитый «циркуляр о кухаркиных детях», подписанный Александром III, который ограничивал обучение в гимназиях детей из низших сословий.
С отчеством вышла путаница на всю жизнь: поскольку отец официально не признавал детей, в разных документах Николая Корнейчукова называли то Васильевичем, то Степановичем, то Эммануиловичем, то даже Емельяновичем.
Юноша занимался самостоятельно, сдал экстерном экзамены, но клеймо «незаконного» тянулось за ним. Чтобы вырваться из этого круга, он взял псевдоним — Корней Чуковский, придумал себе отчество «Иванович». После революции придуманная фамилия стала официальной, но душевная рана осталась.
Чуковский несколько раз встречался с родным отцом, даже привозил его в свой дом в финском поселке Куоккала. Однако визит оказался недолгим: Чуковский вспылил, буквально вытолкал биологического отца за дверь и навсегда запретил детям упоминать имя деда.
Солдатки и «гулевые» дети: цена рекрутчины
В крестьянской среде участь байстрюков и их матерей была адом. Воспитательные дома были не везде, часто «зазорный» ребенок оставался в семье, в роду и в общине.
Особенно страшна была доля женщины, чей муж уходил по рекрутскому набору в солдаты на двадцать пять лет, а то и навсегда. Солдатка в деревне — существо бесправное: ни вдова, ни жена. Живая женщина, которая хотела жить и любить, но не имела права.
Рекрутство означало долгосрочное отсутствие мужа, любой ребенок, родившийся в этот период, автоматически подпадал под действие закона от 6 февраля 1850 года — муж не мог физически быть отцом. Общество не знало пощады, ребенок становился изгоем. Этнографы фиксировали страшный факт: мать часто ненавидела «гулевое» дитя, потому что оно было зримым доказательством её «вины» перед мужем и людьми.
Если же беременную девушку всё же брал замуж какой-нибудь вдовец или парень, которому была не важна девственность (из жалости или за мзду), ребенок все равно при крещении получал статус «привенчанный».
От «сколотки» к «Богдану»
К концу XIX — началу XX века в обществе всё чаще раздавались голоса о том, что ребенок не может отвечать за грехи отцов. В культуру входило понятие «любоделанный» (в противовес грубому «сколотка»), а главное — появлялось имя «Богдан» (Богом данный) и «Богдана», которое давали именно подкидышам и незаконнорожденным, намекая, что это дар свыше, а не результат греха.
Перелом в положении «зазорных» детишек наступил только 3 июня 1902 года, когда Николай II утвердил «Мнение Государственного Совета об улучшении положения внебрачных детей». Основная идея закона — снять ответственность за грехи родителей с ни в чем не повинных детей.
Незаконнорожденные получали права законных, внебрачные дети могли быть узаконены через последующий брак родителей, но полностью уравняли внебрачных детей с «законными» только советские декреты.
Кодекс законов о браке, семье и опеке РСФСР, принятый 19 ноября 1926 года и вступивший в силу с 1 января 1927 года, окончательно стёр позорное клеймо с миллионов «сколоток» и «крапивников», объявив, что происхождение ребенка не имеет значения для его прав. Моральное же осуждение женщин, родивших вне брака, ощущалось примерно до последней четверти 20-го века.
Вместо эпилога
Анютка лежала в грязи, пока толпа скалилась. Никто не подал руки, только старуха Марфа, которую считали юродивой, перекрестила её издали, но подойти не посмела. Потом люди разошлись.
Анютка родила в чужой холодной бане одна, повитухи прийти отказались: «С такой связываться — себя марать». Девочка родилась бездыханной. Три дня Анютка «доходила», видно что-то повредилось у неё внутри. На четвертый, соседка, сжалившись, принесла краюху хлеба и нашла Анютку уже остывшую.
Мать ходила потом к попу каяться, тот велел отслужить сорокоуст за упокой души дочери и ещё сорок поклонов отбить. Мать била поклоны, плакала, но на вопрос «жалеет ли?» так и не ответила.
Через год у матери несчастной Анютки родился сын — здоровый, законный, от мужа. Деревня жила дальше.
Спасибо за лайки!