Она приехала за сорок минут до начала. В здании опеки пахло хлоркой и бумагой – тем особым запахом казённых мест, который не выветривается даже сквозь открытые окна. Свет в коридоре был серый, потолочный, такой, при котором любая кожа выглядит больной.
Марина села на жёсткую скамью у двери кабинета. С собой у неё был пакет с яблоками и три детских раскраски, которые она купила в ларьке у метро. Раскраски были дурацкие – с одинаковыми принцессами в одинаковых платьях, – но других в ларьке не было.
Она пришла заранее, потому что боялась опоздать. Но теперь это ожидание становилось отдельной пыткой.
За дверью кабинета кто-то разговаривал. Голоса были глухие, слов их не разобрать. Марина слушала и пыталась угадать – не обсуждают ли там её? Не говорят ли что-то про детей?
Она поправила волосы. Потом снова поправила. На ней была чистая кофта, которую она погладила вчера вечером, хотя обычно не гладила ничего. Кофта была чёрная, потому что чёрное не пачкается. Потом она поняла, что это звучит так, будто она на похороны собралась, и чуть не заплакала прямо в коридоре.
– Марина Сергеевна?
Из кабинета вышла женщина в тёмно-синем кардигане. Лицо у неё было усталое, но не злое. Такие лица бывают у людей, которые каждый день видят чужую боль и уже перестали на неё реагировать, но внутри у них всё равно что-то потихоньку болит.
– Да, я.
– Проходите. Детей сейчас приведут.
В кабинете стоял большой письменный стол, на столе – компьютер, стопка папок и кружка с надписью «Лучшая мама». Марина заметила кружку сразу и потом смотрела на неё всё время, пока женщина что-то заполняла в журнале. Ей казалось, что кружка насмехается.
– Они вас ждали, – сказала женщина, не поднимая головы. – Особенно младшая.
– Аня?
– Да. Она всё спрашивала, когда придёт воскресенье.
Марина сжала пакет с яблоками так, что пластиковая ручка впилась в ладонь. Воскресенье. Всего лишь воскресенье. Раньше она не знала, что воскресенье может быть главным днём в неделе. Что можно ждать воскресенья как спасения.
Женщина сказала, что у неё есть полчаса. Комната для свиданий – в конце коридора, налево. Марина кивнула и вышла. Она шла по коридору и считала шаги. Пятнадцать до поворота. Ещё двенадцать до двери.
***
Комната оказалась маленькой. Пластиковый стол, четыре стула, на окне – решётка. Игрушек не было. Только на столе лежал выцветший пазл с недостающими деталями.
Она села на стул, который стоял ближе к окну, и положила пакет на стол. Раскраски вынула и разложила веером. Яблоки оставила в пакете – пусть сами посмотрят, что им больше нравится.
Потом она услышала шаги.
Два быстрых – детских – и один взрослый, тяжёлый. Её сердце забилось где-то в горле. Дверь открылась, и в комнату влетела Аня.
– Мама!
Ей было пять. Волосы она не давала расчёсывать, и сейчас они торчали во все стороны рыжими колючками. Кофта была застегнута на пуговицу, которая болталась на нитке. Колготки сползли гармошкой.
Аня бросилась к ней, ударилась коленкой о стул, но не заплакала – только крепче вцепилась в мамину руку. Она пахла казённым мылом и чем-то кислым – то ли компотом, то ли ещё чем.
– Ты пришла! А я говорила, что придёшь. А Вера говорила, что может быть, не придёшь. А я сказала – придёт. Моя мама всегда приходит.
Марина притянула её к себе, уткнулась лицом в эти рыжие колючки. Аня была худой – она всегда была худой, но сейчас сквозь кофту проступали лопатки. Маленькие, острые, как крылья.
– Конечно, пришла, – сказала Марина. Голос не дрожал, и она удивилась. – Я же обещала.
В дверях стояла Вера. Ей было одиннадцать. Она вошла медленно, не глядя на мать. Села на стул, сложила руки на груди. Взгляд у неё был взрослый – тот самый взгляд, от которого Марине становилось страшно.
– Здравствуй, – сказала Марина.
– Здравствуйте.
«Выкаешь», – подумала Марина. Раньше Вера никогда не выкала. Даже когда злилась – а злилась она часто, последние полгода особенно, – она говорила «ты». А теперь вот – «вы».
– Я вам раскраски принесла.
– Мне не надо. Я уже большая для раскрасок.
– А мне! – Аня повернулась к столу, схватила одну раскраску. – Ой, какая принцесса! Мама, смотри, у неё платье как у настоящей.
– Как у настоящей принцессы, – сказала Марина.
– Да. А можно я сейчас раскрашу? У меня есть карандаши. Вера, принеси карандаши.
– Сама принеси.
– Вера...
– Тётя Лена сказала, что карандаши в шкафу, – Вера даже не повернулась. – Но я не хочу за ними идти.
***
Марина встала. В коридоре она спросила у проходившей мимо женщины, где можно взять карандаши. Женщина молча показала на шкаф. Карандаши были в коробке из-под печенья – стёртые, сломанные, без синего. Марина взяла коробку и вернулась.
Аня уже сидела на стуле, пристроив раскраску на коленях, и ждала. Глаза у неё были мамины – серые, с тёмным ободком.
– Держи.
Она раскрашивала жадно, прикусив губу, высовывая язык от усердия. Розовый карандаш был самый короткий, его приходилось держать двумя пальцами. Принцесса получалась красно-розовой, с жёлтой короной.
– Мама, а ты с нами останешься?
– Я сейчас здесь, с вами.
– Нет, навсегда. Останешься навсегда?
Марина не знала, что ответить. Она посмотрела на Веру. Та сидела с каменным лицом, но пальцы её сжимали подлокотник стула – так сильно, что побелели костяшки.
– Я прихожу по воскресеньям, – осторожно сказала Марина. – Помнишь, мы договорились?
– А мне надо каждый день, – Аня отложила розовый карандаш и взяла зелёный. – Чтобы ты каждый день приходила. И ночевала тут. Мы бы вместе спали, как раньше. Ты рассказывала бы сказки. А Вера бы не мешала.
– Я и не мешаю, – тихо сказала Вера.
– Мешаешь. Ты всегда говорила, что сказки дурацкие.
– Аня, – Марина положила руку на стол, ладонью вверх. – Ты хочешь яблоко?
– Хочу.
Она достала из пакета яблоко – красное, с бочком. Аня взяла, покрутила, положила рядом с раскраской.
– Я потом съем. А можно я возьму его с собой?
– Конечно.
– Я его положу под подушку, – сказала Аня деловито. – А ночью оно будет пахнуть. И я буду думать, что ты рядом. Потому что у тебя руки так пахнут. Яблоками.
Марина сглотнула. Смотреть в сторону Веры она боялась – знала, что увидит там, и это её добьёт.
– А тебе, Вера? Яблоко?
– Не хочу.
– Возьми. Потом съешь.
– Сказала же – не хочу.
Голос у Веры дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Марина услышала. Она услышала это и подумала: «Всё. Сейчас она заплачет. Или я».
Но Вера не заплакала. Она встала, подошла к окну, встала спиной. Решётка падала на её плечи полосами.
– Мам, – вдруг сказала она.
Марина замерла. Это «мам» – без «вы», без отчуждения. Просто «мам», как раньше.
– Что?
– Ты больше не пьёшь?
В комнате стало тихо. Аня перестала раскрашивать и подняла голову. Её серые глаза смотрели на мать – не мигая, по-взрослому внимательно.
– Не пью, – сказала Марина. – Уже два месяца и три дня.
– Ты считаешь? – Вера обернулась.
– Считаю. Каждый день считаю.
Вера смотрела на неё долго. Потом отвернулась обратно к окну.
– А раньше ты не считала.
– Раньше я была другая.
– Ты была пьяная, – отрезала Вера. Сказала это сухо, как отрезала. Но в голосе уже не было злости. Была усталость – такая глубокая, что ей, наверное, лет на двадцать больше, чем есть на самом деле.
– Я знаю, – Марина не стала оправдываться. – Я знаю, Вера.
– Ты нас не кормила. Аня болела, а ты спала. Я сама вызывала скорую. Мне тётя Лена потом сказала, что если бы я не вызвала, то Аня бы...
Вера не договорила. Она сжала решётку на окне – тонкие пальцы обхватили холодный металл.
– Я всё помню, – сказала Марина. – Каждый день помню. И ночью помню.
– И что теперь?
Вопрос повис в воздухе. Аня положила карандаш и прижалась к маминому боку. Тёплая, маленькая, доверчивая. Она ещё не понимала всего. Или понимала по-своему – по-детски, где есть «мама плохая» и «мама хорошая», и они могут меняться местами каждую минуту.
– Теперь я лечусь, – сказала Марина. – Хожу к врачу. Сдаю анализы. Мне дали направление на реабилитацию. Если всё пойдёт хорошо...
– Что? Если всё пойдёт хорошо, нас вернут? – Вера резко обернулась. Глаза у неё были красные, но сухие. – Ты думаешь, нас можно вернуть, как вещи в магазин?
– Я не...
– Ты нас сдала. Понимаешь? Ты нас сдала. Мы были твоими детьми, а ты нас сдала, как старые игрушки.
– Вера...
– Потому что ты пила! Потому что тебе было важнее бутылка! – голос у Веры сорвался, стал тонким, почти мальчишеским. – А теперь ты ходишь по воскресеньям и приносишь раскраски и яблоки. И Аня радуется. А я? А я должна что? Сказать «спасибо»?
Марина молчала. Аня прижалась сильнее – её маленькие пальцы вцепились в мамину руку.
– Тётя Лена говорит, – продолжала Вера, – что если ты пройдёшь реабилитацию, тебе могут дать шанс. Но я не знаю, хочу ли я этого шанса. Потому что ты потом опять начнёшь. Ты всегда начинаешь заново.
– Не начну.
– Ты так говорила уже сто раз.
– Я знаю. И ты имеешь право мне не верить.
Вера смотрела на неё. В комнате снова стало тихо – только за окном шумела улица, да где-то в коридоре стучали колёсиками стула.
– Яблоко давай, – вдруг сказала Вера.
Марина протянула пакет. Вера взяла одно яблоко – зелёное, кислое – и надкусила. С хрустом. Сок побежал по пальцам.
– Ты не знаешь, как здесь, – сказала она с набитым ртом. – Ты не знаешь, как это – спать в общей спальне, когда кто-то плачет, кто-то кричит, а кто-то не дышит по ночам, и ты лежишь и слушаешь. Аня боится. Я ей говорю – никто не умрёт. А сама боюсь.
– Здесь... здесь страшно? – тихо спросила Марина.
– Не страшно. Просто это не дом. И никогда не будет домом.
Аня вдруг отстранилась и посмотрела на мать:
– Мама, а ты нас заберёшь?
– Я очень хочу.
– А когда?
– Скоро. Я сделаю всё, чтобы скоро.
– Скоро – это когда? Завтра?
Марина погладила её по голове – рыжие колючки путались в пальцах.
– Нет, не завтра. Но я буду приходить каждое воскресенье. И ты будешь меня ждать. Хорошо?
– Хорошо. А ты принесёшь ещё раскраски? Я эту почти раскрасила.
– Принесу. Другие. С разными принцессами.
– И с единорогом. Хочу единорога.
– И с единорогом, – улыбнулась Марина.
– Мам, – Вера стояла у окна, держала огрызок яблока. – Ты в самом деле больше не пьёшь?
– В самом деле.
– Поклянись.
– Клянусь.
– Этого мало, – Вера смотрела прямо в глаза. – Скажи, что ты нас не бросишь. Что ты не умрёшь там в своей квартире, пока мы здесь. Что ты сделаешь всё.
– Я сделаю всё, – сказала Марина. – Я вас не брошу. Я сделаю всё, чтобы вы вернулись. Я не умру. Я не имею права умирать.
Вера кивнула. Села на стул рядом, с краю. Положила голову на стол. Аня залезла на колени к матери и прижалась, как котёнок.
За дверью раздались шаги. Кто-то кашлянул. Полчаса кончились.
– Нам пора, – тихо сказала Марина.
– Нет, – сказала Аня.
– Надо.
– Нет, мамочка, нет, пожалуйста...
– В следующее воскресенье. Я приду в следующее воскресенье. А ты будешь рисовать и ждать. Хорошо?
Аня заплакала. Она плакала тихо, без звука – только слёзы текли по щекам и капали на раскраску, на принцессу с жёлтой короной.
Вера подняла голову. Глаза у неё были сухие – Марина подумала, что она, наверное, разучилась плакать. Или не позволяет себе.
– Я провожу их, – сказала женщина из коридора.
Марина встала. Аня повисла на ней, и пришлось отдирать её маленькие пальцы. Она пахла казённым мылом и страхом. Вера взяла сестру за руку.
– Придёшь? – спросила Вера.
– Приду.
– Смотри. Не обмани.
– Не обману.
Они вышли в коридор. Аня всё оглядывалась, пока её не увели. Вера шла прямо, не оборачиваясь.
Марина осталась в комнате одна. На столе лежала раскраска, цветные карандаши – розовый, зелёный, жёлтый. Огрызок яблока на табуретке. И маленький бантик – Аня потеряла. Один. Среди казённой пустоты.
Она взяла заколку, сунула в карман. Вышла в коридор. Прошла мимо кабинета, где женщина в тёмно-синем кардигане снова заполняла журнал.
– Всё хорошо? – спросила женщина.
– Да. Всё хорошо.
На улице было пасмурно. Марина села на скамейку у крыльца, достала из кармана бантик – маленький, старый. Погладила его большим пальцем.
Она не заплакала. Только сжала заколку в кулаке и подумала: «В следующее воскресенье. Я приду в следующее воскресенье».
Потом встала и пошла на остановку.
Через три дня у неё была встреча с реабилитологом. А по ночам она считала дни до воскресенья.