Три дня Лиза балансировала на тонкой грани между жизнью и смертью. Три дня, в течение которых Кореец почти не спал, Студент почти не разговаривал, а Седой, плюнув на предписания врачей, ковылял на своём самодельном костыле от подвала до операционного блока и обратно, разнося новости - скупые, обрывочные, но дающие надежду.
- Нина говорит, что дышит сама. - Проговорил Седой, выходя из кабинета фельдшера. - Молодая, выкарабкается. Но говорит, что не готова к ней кого-либо пустить. - Ответил он, ловя на себе вопросительный взгляд Корейца.
Стас только кивнул, не отрывая взгляда от карты, которую вертел в руках уже битый час, хотя никакой карты ему сейчас не требовалось. Бабай временно освободил его от командования - «пока в себя не придёшь», но легче от этого не становилось. Пустота, поселившаяся внутри после того утреннего выстрела, не желала уходить, и он глушил её единственным доступным способом: работой. Проверял посты, чистил оружие, ходил с сапёрами на разминирование дорог. Он брался за любую работу, что угодно, лишь бы не сидеть на месте и не думать. Но думать все же приходилось, особенно по ночам.
Три дня вся команда, совместно с другими бойца и, отдыхавшими в расположении бывшей школы была в напряжении. По очереди дежурила у дверей кабинета, где подключённая к аппаратам лежала их боевая подруга.
- Ты это... Кореец, держись. Она сильнее многих из нас. - Пробасил боец с позывным Медведь. - Выкарабкается.
Стас молча кивнул головой и пожал товарищу руку, не сводя взгляда с небольшого окна, сквозь которое был виден силуэт девушки, накрытой несколькими одеялами, с кислородной маской на лице, увешанной различными датчиками и капельницей в вене. Несмотря на запрет старшего фельдшера Нины Георгиевны не входить, Кореец, дождавшись темноты, все же потихоньку открыл дверь и стараясь не скрипеть половицами, вошёл в кабинет. Сердце мужчины тут же сжалось в комок.
В палате было тихо. Мерно попискивали датчики, отсчитывая удары сердца - слабые, но ритмичные, и этот звук сейчас казался Стасу самой лучшей музыкой из всех, что он слышал за последние годы. Он бесшумно прикрыл за собой дверь и замер на пороге, привыкая к полумраку. Сквозь заколоченное окно сочился лунный свет, расчерчивая пол бледными полосами. Лиза лежала на больничной койке, укрытая до подбородка серым казённым одеялом. Кислородная маска запотевала в такт дыханию - частому, поверхностному, но собственному. Без аппарата ИВЛ. Нина Георгиевна не обманула - дышит сама.
Он ещё раз прислушался к тишине, царившей в коридоре за дверью её палаты и убедившись в том, что в рекреации точно никого нет, сделал неуверенный шаг к койке девушки. Затем ещё один. Половица предательски скрипнула, и он замер. Всего на несколько секунд, но Лиза не пошевелилась. Он подошёл ближе, вглядываясь в её лицо - бледное до синевы, с заострившимися скулами, с тёмными кругами под глазами, которые, казалось, стали ещё глубже за эти три дня. Левая рука поверх одеяла, с иглой капельницы в вене, казалась неестественно тонкой и полупрозрачной, как фарфор.
Кореец тихо опустился на табурет, стоявший рядом у изголовья и боясь потревожить, осторожно накрыл её холодные пальцы своей широкой ладонью.
- Лизка... Прости меня, если сможешь... - Тихо прошептал мужчина, и его голос, который обычно был тверже камня - дрогнул. - Держись... Ты обещала мне дожить до утра...
Он осёкся. Слова застревали в горле, колючие, как осколки кирпича после того обстрела в библиотеке. Стас смотрел на их руки - свою, грубую, в ссадинах и шрамах, и её, почти невесомую, с голубыми ниточками вен под бледной кожей, и чувствовал, как внутри него самого что-то ломается. Та самая бетонная плита, которую он носил в себе с того момента, как увидел её падающей на крыше.
Он не знал, сколько просидел так - час, два, вечность. Время в этой палате текло иначе, подчиняясь не стрелкам часов, а мерному писку кардиомонитора и редким, едва слышным вдохам Лизы. Лунный свет медленно полз по полу, перебирался через край койки, касался её бледных пальцев, и Стасу вдруг показалось, что он видит, как этот холодный свет пульсирует в такт её сердцу.
К концу четвёртого дня, Лиза наконец пришла в себя. Это случилось не вдруг, не как в кино — резкий вдох и широко распахнутые ресницы. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно выплывало из той самой чёрной ледяной воды, что снилась ей в бреду. Сначала - свет. Тусклый, желтоватый, льющийся откуда-то слева. Потом - потолок. Побелка, пошедшая трещинами, старая люстра без плафонов, засиженная мухами ещё с мирных времён. И боль. Глухая, пульсирующая, гнездившаяся где-то под левой ключицей и расходившаяся по всему телу тупыми, ноющими волнами при каждом вдохе.
Девушка попробовала пошевелиться, но не получилось - левая рука не слушалась вовсе, а правая будто была налита свинцом, пальцы едва шевелились, нащупывая грубую ткань простыни. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Лиза сглотнула и поморщилась — горло саднило, словно она кричала часами. Она тихо вздохнула и только после того, как взгляд сфокусировался - краем глаза Лиза заметила фигуру, сидящую рядом с ней. Нотки тяжёлых сигарет, ружейного масла и пороха ударили в нос.
- Ммм... С-Стас... - Её голос прозвучал так тихо, что он сначала принял его за шорох ветра за окном. - Ты... здесь...
- Лизка... - Мужчина вздрогнул, и поднял взгляд на девушку.
Лиза смотрела на него - её глаза все ещё мутные, затуманенные наркозом и слабостью, но живые. Осмысленные. Она попыталась облизать пересохшие губы под краем кислородной маски, и он тут же подался вперёд, осторожно сдвинул маску в сторону, поднёс к её губам стакан с водой, стоявший на тумбочке. Трубочка дрожала в его пальцах — он никогда раньше не замечал за собой такого. Выглядел он паршиво - осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, небритые щёки, мятый камуфляж, которого, кажется, не снимал все эти дни.
- Лизка... Тише, тебе ещё рано разговаривать. - Более мягче проговорил мужчина. - Только маленькими глотками, а то убьёшь организм... - Он осторожно приподнял её голову, давая воды.
Она сделала глоток, второй, и снова откинулась на подушку, обессиленная даже этим крошечным усилием. Но глаза не закрывала. Девушка смотрела на него, и в этом взгляде читалось что-то, чего он не мог расшифровать - не благодарность, не боль, а что-то глубже, что-то, что копилось, наверное, с самой библиотеки.
Девушка смотрела на него долго, не мигая, и в этом взгляде, ещё затуманенном наркозом, читалось что-то такое, от чего у Корейца перехватило дыхание. Он вдруг понял, что все эти три дня, пока она лежала без сознания, он боялся именно этого, что она очнётся и посмотрит на него. Не с укором, нет. С чем-то гораздо более сложным, чему он не знал названия.
- Я договорюсь, и в тыл со мной поедешь. - Тихо проговорил Кореец. - Бабай будет не против.
Девушка молчала, не найдя в себе силы ответить. Только слегка дёрнула тонкими пальцами, пытаясь сжать в ответ руку товарища. Он тут же убрал руку, испугавшись, что сделал что-то не то, что позволил себе лишнее. Но Лиза едва заметно качнула головой, мол, не надо. Не убирай.
- Ты нас всех напугала... - Продолжил Стас, иногда оборачиваясь на дверь, словно боясь, что вот-вот войдёт Нина и он получит нагоняй за нарушение режима.
- Я... Здесь... - Тихо просипела Лиза, фактически выдавив из себя слова, которые давались ей сейчас с огромным трудом.
Слова и правда давались ей с трудом - каждое царапало пересохшее горло, но Лиза упрямо цеплялась за сознание, не позволяя себе снова провалиться в ту чёрную, ледяную пустоту, из которой только что вынырнула. Она попыталась сжать пальцы Корейца сильнее, но вышло лишь едва заметное, слабое движение. Однако Стас его почувствовал. Он замер, глядя на их руки, и в груди у него стало горячо - впервые за четверо суток.
Четыре дня без сна и почти без еды дали о себе знать только сейчас, когда её слабые пальцы едва ощутимо шевельнулись в его ладони. Кореец сидел неподвижно, боясь спугнуть это крошечное движение, этот хрупкий мостик, перекинутый от неё к нему из той серой пустоты, где она блуждала последние дни.
- Студент... Седой... - Лиза вновь выдавила из себя несколько слов.
- Живы. Оба. - Проговорил Стас. - Все живы. Коля матерится и крушит стены, когда думает, что никто не видит. Седой уже на костылях ходит, чуть ли не строевым шагом, старый чёрт. - Мужчина слегка улыбнулся. - Нина Георгиевна грозится привязать его к койке, да разве ж его удержишь. - Он помолчал, подбирая слова. - Бабай передавал, чтоб ты не вздумала там... Ну, в общем, чтоб возвращалась. Быстрее.
Лиза едва заметно кивнула, и это микроскопическое движение, кажется, стоило ей последних сил. Она снова прикрыла глаза, но дыхание оставалось ровным. Просто отдыхала, не проваливаясь обратно в беспамятство. Стас осторожно вернул кислородную маску на место и откинулся на спинку табурета, чувствуя, как отпускает та стальная пружина, что скрутила его внутренности в тугой комок с того самого утра на крыше.
Половица снова предательски скрипнула под чьими-то тяжёлыми шагами за дверью, и Кореец инстинктивно выпрямился, убирая руку с её пальцев. Но дверь не открылась - шаги протопали мимо, затихли в конце коридора. Он выдохнул, не зная толком, почему прячется. Перед Ниной Георгиевной, что ли? Или перед самим собой?
Лиза снова засыпала и просыпалась - рывками, проваливаясь в серую муть без сновидений, а затем выныривая обратно к тусклому свету, трещинам на потолке и мерному писку кардиомонитора. Дни и ночи спутались в один бесконечный, тягучий сумрак, в котором единственной константой оставался он. Стас. Она не знала уходит ли он вообще, или остаётся сидеть с ней всю ночь. Иногда, разлепляя веки, она видела пустой табурет, и тогда внутри что-то сжималось. От страха. И этот липкий страх проходил только тогда, когда дверь её импровизированной палаты открывалась, пропуская внутрь его широкую, чуть сутулую фигуру.
На пятый день она уже могла говорить короткими, рублеными фразами, экономя дыхание. Левое лёгкое всё ещё отзывалось болью при каждом глубоком вдохе, но Нина Георгиевна сказала, что процесс идёт хорошо. Гораздо лучше, чем она ожидала для сквозного ранения с разрывом лёгочной ткани и осколочным переломом лопатки.
- Живучая ты, Сойка. - Сухо констатировала фельдшер, меняя повязку. - Или просто злая. Иногда это одно и то же.
- Наверно злая... - Все так же тихо ответила Лиза, морщась от боли.
- Там к тебе Студент рвётся... Пустить? - Поинтересовалась врач.
Она смотрела в стену и думала о том, что «злая» — это, наверное, правильное слово. Злость была тем топливом, которое не давало ей погаснуть все эти дни. Вот только злость была абсолютно разной. Она злилась на того снайпера с колокольни, обломки которой валялись в трехстах метрах от школы, на себя саму и свою невнимательность в то злополучное утро...
- М? Да. Если можно. - Девушка кивнула головой на вопрос Нины Георгиевны.
Через несколько минут дверь в палату открылась и внутрь протиснулась сначала голова Николая, а затем и он весь. Он вошёл - бочком, неловко, стараясь не шуметь, хотя при его габаритах это было почти невозможно. В его руках снова виделась плитка шоколада, небольшая, из пайка.
- Привет... - Выдохнул он, останавливаясь в паре шагов от койки. - Я тут это... Спрашивал у Нины, говорит, тебе скоро можно будет нормальную еду. А пока - вот. - Он осторожно вложил в её руку ту самую шоколадку, которая по всей видимости долгое время лежала у него в разгрузке.
- Спасибо, Коль... - Ответила она, с благодарностью глядя на боевого товарища.
Студент смотрел на неё и, кажется, сам готов был разреветься. Его лицо, всё ещё покрытое мелкими царапинами от того боя у библиотеки, сморщилось, но он справился, только шмыгнул носом и отвернулся к окну.
- Ты это... Выздоравливай давай... - Произнёс он, не оборачиваясь. - А то Кореец совсем почернел. Ни орать на него, ни шутить. Как робот. - Мрачно проговорил он. - Ходит, чистит автомат, снова ходит. Даже Жора-пулемётчик его за брата признал... Сказал, что Стас теперь более мрачный, чем он сам после третьего ранения.
Лиза перевела взгляд на дверь, за которой только что скрылся Кореец. Он вышел, когда пришёл Студент, пробормотав что-то о необходимости проверить посты. Она вдруг поняла, что за все эти дни он ни разу не говорил о том, что чувствует. Только держал её за руку, когда она металась в бреду, и молча сидел рядом, пока она спала. Но слова «прости меня» - те самые, что она услышала краем сознания, выплывая из наркоза - они ведь были. Ей не показалось.
- Угу... Постараюсь... - Лиза снова попыталась улыбнуться, но сил не хватало, поэтому она слабо кивнула головой, откинувшись на подушку.
***
Две недели пролетели смазанным, дёрганым клином. Лиза училась жить заново — в самом прямом, физиологическом смысле. Сначала - просто дышать, не хватаясь за грудь при каждом вдохе. Потом - сидеть, не опираясь на подушки. Затем - вставать и делать те самые десять шагов до двери и обратно, которые ещё неделю назад казались подвигом. Нина Георгиевна гоняла её нещадно, но в этой жестокости было больше материнской заботы, чем в иных ласковых словах.
Кореец появлялся каждый день. Неизменно - под вечер, когда спадала дневная жара и длинные тени от заколоченных окон перечёркивали пол палаты косыми линиями. Он приносил то яблоко, неизвестно где раздобытое, то пачку дешёвых сигарет, которые она всё ещё не курила, но хранила в тумбочке - как напоминание о том рассвете на крыше, то просто садился на табурет и молчал. И это молчание было не тягостным, а почти уютным - как старое, выношенное одеяло, под которым можно наконец-то согреться. Седой, которого наконец-то поставили на ноги, уже ковылял без костыля и грозился вернуться в строй к концу месяца. Он зашёл попрощаться перед выпиской - их эвакуировали разными бортами, в разные госпитали - и долго тряс её здоровую руку, хмуря седые брови.
- Ты это... Береги себя, Сойка. - Сказал он, задерживая её ладонь в своей. - Такие, как ты, на вес золота. Не лезь больше под пули, поняла?
- Это ты мне говоришь? - Она слабо усмехнулась. - Ты, который с простреленной ногой рвался обратно в окоп?
- Ну так я старый дурак. А ты - молодая. Тебе ещё жить и жить. - Он на секунду замолчал, глядя куда-то поверх её головы. - Знаешь... У меня дочка примерно твоего возраста. Я её уже три года не видел. Связи нет, только письма через оказию. - Он моргнул, прогоняя непрошеную влагу. - Ладно, заболтался я. Увидимся ещё, Сойка. На том свете или на этом, но увидимся.
Он ушёл, прихрамывая, но с высоко поднятой головой, и Лиза долго смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди что-то щемит — не от ранения, от чего-то другого.