Глава 21
Апрель в Оперном пах пылью, разогретой софитами, и свежими цветами, которые приносили к служебному входу охапками. Сезон катился к финалу, и театр жил в лихорадочном, предпремьерном ритме. Давали «Кармен» — последнюю премьеру весны, — и весь город, казалось, только и говорил, что о новом теноре, который будет петь Хозе.
Оля сидела в своей ложе — той самой, первой от сцены, — и смотрела, как зал наполняется. Партер, бенуар, амфитеатр — все тонуло в гуле голосов и блеске драгоценностей. Она чувствовала себя частью этого мира, хотя все еще приходила сюда как зрительница. Но теперь — особенная. Избранная. Она была любовницей солиста, его тайной музой, и знание это согревало изнутри лучше любого шампанского.
В тот вечер Лев сам помог ей выбрать платье. Они стояли в его квартире перед огромным, в полный рост, зеркалом в барочной раме. Оля вертелась, разглядывая себя, и не узнавала.
— Ты должна быть в красном, — сказал он, доставая из шкафа длинный, обернутый папиросной бумагой сверток. — Это шёлк. Настоящий. Я купил его в Милане два года назад. Думал — кому-то подарю. Но не знал кому. Теперь знаю.
Платье оказалось алым, тяжелым и прохладным на ощупь. Оно обняло ее фигуру, как вторая кожа, открывая бледные плечи и углубляя тени в ямочках ключиц. Тонкие бретели держались, казалось, на одном честном слове, а юбка, скроенная по косой, струилась до самого пола, мягко колыхаясь при каждом шаге. Оля смотрела на свое отражение и не верила глазам. Оттуда, из зазеркалья, на нее глядела женщина, которую она никогда не знала, — роковая, уверенная и ослепительно красивая.
Лев стоял за ее спиной, положив руки ей на талию. Его длинные музыкальные пальцы чуть дрожали.
— Вот теперь ты — Кармен, — прошептал он. — А я — твой Хозе. И я погибну за тебя сегодня.
— Не говори так, — попросила она, но сердце забилось быстрее.
В зале погас свет. Оркестр грянул увертюру, и занавес поплыл в стороны, открывая раскаленную добела Севилью. Оля подалась вперед, сжав программку побелевшими пальцами.
Когда на сцену вышел Хозе, она забыла, как дышать.
Лев был великолепен. Его высокая, стройная фигура в синем мундире драгуна казалась выкованной из стали. Смуглая кожа мерцала в свете прожекторов, черные волосы, влажные от жары и напряжения, вились у висков. Но главное — глаза. Его темно-карие, почти черные глаза, огромные, подведенные гримом, метали молнии. Он пел так, что зал замирал. И Оля знала — каждая нота, каждый жест адресованы ей.
В сцене с цветком, когда Хозе достает из кармана увядший кастильский цветок и поет свою знаменитую арию, его взгляд метнулся в ложу. На долю секунды. Но Оля почувствовала этот взгляд как удар током.
«Ты, — пел он, — ты была мне как солнце…»
Слезы текли по ее щекам, и она не вытирала их.
В антракте она сидела в буфете, безучастно глядя на бокал с шампанским. Вокруг жужжали зрители, обсуждая тенора, но она не слушала. Она ждала.
За кулисы она пробиралась уже привычным путем — через служебную дверь, мимо охранника, который знал ее в лицо, по узкому коридору, пропахшему пылью и клеем. Возле гримерной с табличкой «Л. Самойлов» она остановилась перевести дух.
Дверь распахнулась. Лев стоял на пороге — еще в костюме, но уже без кивера, с расстегнутым воротом. Грим потек на висках, глаза горели безумным, послесценическим огнем.
— Ты, — выдохнул он.
И, схватив ее за запястья, втащил внутрь.
Гримерная была маленькой и душной. Зеркало во всю стену сияло десятками лампочек, на столике громоздились баночки с гримом, кисти, букеты. Лев прижал Олю к стене, и она почувствовала спиной холод старого дерева. Его губы нашли ее рот — жадно, почти грубо. Поцелуй был долгим и пьяным, с привкусом сценической пыли и его пота.
— Ты слышала? — шептал он, покрывая поцелуями ее шею, плечи, ключицы. — Я пел для тебя. Только для тебя. Весь зал исчез. Осталась только ты в этой красной ложе, в этом красном платье.
— Я слышала, — простонала она, запрокидывая голову и закрывая глаза. — Ты был… невозможным.
— Я хочу тебя. Сейчас. Немедленно.
— У тебя еще третий акт, — слабо возразила она.
— Пусть подождут.
Его пальцы уже скользнули под тонкую ткань платья, и Оля, теряя голову, ответила на его ласки с той же отчаянной страстью. Они любили друг друга прямо там, в гримерке, под приглушенный гул зрительских голосов за стеной, под треск лампочек над зеркалом. Его тело, смуглое и поджарое, прижималось к ней, и она чувствовала каждый мускул, каждую дрожь. Он был ненасытен — требовал, отдавал, снова требовал. И Оля отдавала все, что имела, и больше.
— Ты сведешь меня с ума, — простонал он, зарывшись лицом в ее волосы, когда они, обессиленные, замерли в объятиях друг друга.
— Я уже свела, — улыбнулась она, гладя его по мокрой спине.
В дверь постучали:
— Лев Борисович, третий акт через пять минут!
— Иду! — крикнул он, не оборачиваясь. Потом посмотрел на Олю и поцеловал ее в висок. — Останься. Я вернусь.
— Я всегда возвращаюсь, — ответила она.
И она осталась. Сидела в его кресле, завернувшись в его халат, и слушала, как из динамика над дверью льется его голос. Финал оперы гремел где-то там, за стенами, — трагический, неистовый. Хозе убивал Кармен, Лев умирал на сцене, и зал взрывался овациями.
Когда он вернулся, мокрый от пота, счастливый и опустошенный, Оля стояла у зеркала, все в том же алом платье, и расчесывала волосы.
— Пойдем, — сказал он. — Сегодня мы отмечаем.
Они поехали в ресторан при театре, где собиралась вся труппа. Оля сидела рядом со Львом, пила красное вино и слушала, как артисты говорят о высоком — о музыке, о партиях, о гастролях. Она по-прежнему молчала, но теперь это было молчание королевы, а не кассирши. Она ловила на себе взгляды — уважительные, оценивающие, — и чувствовала, что наконец-то на своем месте.
Поздно ночью они вернулись в его квартиру. Лев, уже без сил, рухнул на кровать и притянул Олю к себе.
— Знаешь, о чем я мечтаю? — спросил он, глядя в потолок.
— О чем?
— Чтобы ты вышла на сцену. Со мной. Я чувствую — в тебе есть голос. Я научу тебя.
— Я не умею, — привычно ответила она.
— Научимся, — он прижал ее крепче. — Ты будешь моей Виолеттой. Моей Татьяной. Моей Джильдой. Ты будешь всем.
Оля ничего не ответила. Она лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьется сердце тенора — размеренно и сильно, словно метроном. Мысль о сцене все еще пугала, но где-то в глубине души уже всходил росток. Маленький, робкий, но живой.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ