Глава 15
Звонок раздался в четверг, ближе к закрытию «Рассвета». Оля уже накидывала пальто, собираясь домой, когда в трубке прозвучал знакомый, лениво-барский голос:
— Ольга? Это Станислав. Из «Арки». Помните?
Она помнила. Холодные, прозрачные глаза, безупречное пальто и слова о трагической невинности. После того похода в театр он пропал, и она решила, что интерес художника угас.
— Помню, — ответила она.
— Простите за долгое молчание. Дела, выставки, Париж. Но я о вас не забыл. В пятницу вечером я работаю над эскизами декораций в Оперном. Мне нужна натура. Не на сцене — за сценой. Рабочие механизмы, фактуры, кулисы. Я подумал о вас. Вы там будете смотреться… контрастно. Оплата достойная.
Оля хотела отказаться. Но слово «Оперный» зацепило. Тот самый театр, где она впервые почувствовала себя живой, где звучала «Травиата» и где она плакала от красоты. Увидеть его изнанку?
— Я приду, — сказала она.
Служебный вход Оперного встретил ее запахом пыли, краски и разогретого металла. Станислав ждал у двери — высокий, безупречный, с холодными, прозрачными глазами. На нем был рабочий комбинезон, но сидел он как вечерний костюм.
— Прекрасно выглядите, — оценил он, окинув ее быстрым взглядом. — Бледная, напряженная, глаза горят. То, что нужно.
Оля молча кивнула. Она была в простом темном свитере и джинсах, волосы собраны в небрежный пучок. Но на фоне грубых кирпичных стен ее хрупкая, почти бесплотная фигура и впрямь смотрелась как видение.
Они вышли на сцену. Это был разор — фанерные колонны, сдвинутые в сторону, голые половицы, заляпанные краской, безжалостно яркие лампы вместо софитов. Пахло клеем и олифой.
— Садитесь сюда, — Станислав указал на груду свернутых канатов. — Ждите. Мне нужно настроить свет.
Она села. И тут из-за кулис вышел он.
Он появился бесшумно, словно вырос из теней. Невысокий, кряжистый, с мощной, почти квадратной фигурой и огромными, натруженными руками. В одной он держал связку металлических тросов, в другой — гаечный ключ. На нем была застиранная, рваная на колене роба, а на голове сидела видавшая виды кепка. Лет сорок пять. Лицо грубое, обветренное, словно высеченное тупым резцом: широкие скулы, тяжелый, чуть свернутый набок нос (видно, ломали когда-то), массивный подбородок, покрытый седоватой щетиной. Но глаза — серые, спокойные, с глубоким, умным прищуром — светились каким-то внутренним, теплым светом.
— Здрасьте, — сказал он, ставя тросы на пол. Его голос был низким, с легкой хрипотцой. — Вы к Станиславу Палычу? Натурщица?
— Да, — ответила Оля. — А вы…
— Иван. Можно просто Ваня. Я тут за механику отвечаю, — он кивнул куда-то наверх, в темноту колосников. — Лебедки, блоки, штанкеты. Вся эта кухня.
Он говорил просто, без тени смущения. И смотрел на нее не как на объект для картины, а как на живого человека.
— Замерзли? — спросил он, заметив, что она поеживается.
— Немного.
— Сейчас. У меня там буржуйка за кулисами. Идемте, чаю глотнете. Станислав Палыч все равно еще час свет настраивать будет.
Оля бросила взгляд на художника, но тот лишь рассеянно кивнул. И она пошла.
Каморка за сценой была крошечной, заваленной веревками, блоками и старыми афишами. Иван подкинул щепок в буржуйку, и огонь весело заплясал за чугунной решеткой. Чайник, старый, помятый, уже стоял сверху.
— Вы не бойтесь, — сказал он, заметив, что она оглядывается. — Тут не опасно. У нас все под контролем.
— Я не боюсь. Здесь… интересно.
— Интересно? — он хмыкнул, наливая чай в жестяную кружку. — Обычно все говорят: страшно, темно, грязно. А вам интересно. Редкость.
Оля приняла кружку. Ее тонкие пальцы, бледные и хрупкие, согрелись о горячий металл. Иван сел на перевернутый ящик и закурил. Табачный дым смешался с теплом буржуйки.
— Я вас в зале видел, — сказал он вдруг. — Осенью. На «Травиате». Вы в ложе сидели.
Оля удивленно вскинула глаза.
— Я из-под колосников смотрю иногда, — пояснил он. — Там лючок есть. Я спектакль наизусть знаю. А зрителей — нет. Вы одна запомнились. Вы плакали.
— Да, — тихо призналась она.
— Это хорошо. Значит, душа живая.
Повисла пауза — но не неловкая, а уютная, как будто они знали друг друга давно.
— А вы давно здесь работаете? — спросила она.
— Двадцать три года. С армии. Я хотел в артисты поступать, да голосу не хватило. А сцена тянула. Вот и пришел механиком. Теперь это мой дом.
— И как? Не жалеете?
— Нет, — он покачал головой и улыбнулся, отчего его грубое лицо вдруг стало почти красивым. — Я, знаете, Оля, счастливый человек. Я делаю чудо. Зритель видит, как луна плывет над сценой, и думает — магия. А я знаю, что это Ванька Петров трос на лебедке травит. Но от этого чудо не перестает быть чудом. Понимаете?
— Понимаю, — ее большой, мягкий рот тронула улыбка. — Это как… быть богом за кулисами.
— Именно, — он хмыкнул, довольный. — Именно так.
Он допил чай и поднялся.
— Пойдемте. Покажу вам кое-что.
И он показал. Повел ее по узким, шатким мосткам вверх, под самые колосники. Показал штанкеты, лебедки, канаты толщиной с руку. Дал потянуть за трос, и где-то внизу, на сцене, поплыл вверх фанерный лес. Оля ахнула, выпустила трос, и лес замер. Иван расхохотался — глухо, раскатисто.
Когда они спустились, Станислав уже настроил свет. Позирование заняло около часа. Оля сидела на канатах, художник делал быстрые наброски углем. Иван время от времени проходил мимо, и их взгляды встречались. В его серых глазах была спокойная, теплая искра. Оля чувствовала странное, незнакомое ей притяжение — не такое, как к Николаю Алексеевичу, а другое, более земное.
Когда Станислав закончил и ушел, бросив «гонорар завтра», Иван снова появился.
— Пирожки с капустой, — сказал он, протягивая ей сверток. — Жена пекла. А вы худая, как тростинка.
Оля приняла сверток, и их пальцы соприкоснулись. Его ладонь была огромной, шершавой, теплой. Задержалась чуть дольше, чем нужно.
— Спасибо, Иван.
— Приходите еще, — сказал он. — Не как натурщица. Как гостья.
— Приду, — пообещала она.
Она вернулась через неделю. И еще через неделю. Иван ждал ее у служебного входа, и они снова пили чай у буржуйки, снова бродили по колосникам. Она узнала, что он женат, что у него сын уехал учиться, что жена — костюмерша здесь же, в театре. Узнала, что он любит Есенина, что когда-то сам играл на гитаре, что его руки, грубые и шершавые, могут на ощупь определить неисправность любого механизма.
А он узнал, что она замужем. Что муж — водитель автобуса. Что она из глубинки. И больше ничего — о даче, о Николае Алексеевиче она не сказала ни слова.
В тот вечер, когда все случилось, шел снег. Театр был пуст — ни репетиций, ни художников. Они сидели в его каморке, и буржуйка раскалилась докрасна.
Иван что-то рассказывал, но Оля уже не слышала. Она смотрела на его лицо — грубое, мужественное, освещенное дрожащим огнем, — и чувствовала, как внутри нарастает горячая, тягучая волна. Ей вдруг захотелось, чтобы эти руки, огромные и шершавые, коснулись ее.
— Что? — спросил он, заметив ее взгляд.
— Ничего, — прошептала она и, не думая больше, подалась вперед.
Их губы встретились. Поцелуй был не нежным, как у Николая Алексеевича, а жадным, голодным, почти грубым. Его руки сжали ее плечи, потом скользнули по спине, притягивая ближе. Оля застонала, вцепившись в его робу.
— Ты понимаешь, что… — начал он.
— Понимаю, — перебила она. — И ты понимаешь.
Он понимал. В тесной каморке, среди канатов и старых афиш, на грубом, сбитом из досок топчане, они стали любовниками. Его тело, крепкое и тяжелое, прижимало ее к себе с силой, от которой захватывало дух. Оля выгибалась навстречу, стонала, впивалась ногтями в его широкую спину, покрытую старыми шрамами и татуировкой — якорем на плече. Он был неопытен и грубоват, но в этой грубости была странная, мужская нежность. И когда они, обессиленные, лежали рядом, он гладил ее волосы своей огромной ладонью и молчал.
— Я не буду спрашивать, — сказал он наконец. — Я знаю, что у тебя своя жизнь. У меня своя. Но когда ты здесь — ты моя.
— Да, — ответила она, прижимаясь щекой к его горячему плечу.
Уходя в тот вечер, она чувствовала себя так, словно ее тело поет. Это было не то, что с Николаем Алексеевичем — там была любовь, глубокая, почти религиозная. Здесь же была страсть, животная и очищающая. И удивительно — одно не отменяло другого. Одно дополняло.
В выходной она, как обычно, поехала на дачу.
Николай Алексеевич ждал ее у калитки — высокий, сухой, в своем неизменном сером свитере. Серебряная борода была тронута инеем, выцветшие синие глаза сияли.
— Замерзнешь, — сказал он, поднося ее озябшие пальцы к губам.
Она смотрела на его лицо — на высокий лоб, на глубокие морщины у глаз, — и сердце сжималось от нежности. Здесь, на даче, она была другой женщиной. Здесь жила любовь.
— Я скучала, — честно сказала она.
В доме было натоплено. Пахло яблочным пирогом и дымом. Они сидели у печи, укрывшись клетчатым пледом, и он рассказывал о заячьих следах в саду, о новой фигурке зайца, которую вырезал всю неделю. Его сухие, длинные пальцы осторожно, почти благоговейно касались ее плеча. Оля слушала и чувствовала, как уходит напряжение, как растворяется городская грязь.
Потом они любили друг друга — медленно, нежно, как всегда. И в этот раз Оля была особенно страстной, особенно отзывчивой. Николай Алексеевич заметил, но ничего не сказал — только улыбнулся в ее волосы.
Вечером, когда она уезжала, он поцеловал ее в лоб и сказал:
— Ты сегодня какая-то другая. Светишься.
— Просто счастлива, — ответила она.
И это было правдой.
В электричке Оля смотрела в темное окно и думала о том, как странно устроена жизнь. Два мира. В одном — заснеженный сад, яблони и мужчина с выцветшими глазами, который любит ее душой. В другом — гулкие колосники, запах смазки, и мужчина с грубыми, шершавыми руками, который любит ее телом. Они не знали друг о друге. Никто ни о ком не знал.
А Сергей не знал вообще ничего.
И от этой мысли — что все тайны спрятаны, что она сама держит нити всех своих жизней, — Оле было странно хорошо. Впервые она чувствовала себя не жертвой, а хозяйкой судьбы.
Когда она вошла в квартиру, Сергей спал перед телевизором. Его квадратная челюсть отвисла, из горла вырывался храп. Оля накинула на него плед и пошла в спальню.
Лежа в темноте, она улыбалась. Завтра она снова пойдет в театр. А в субботу — на дачу. И оба этих мира будут ждать ее.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ