Глава 13
Звонок раздался в субботу утром, когда Оля, стоя у плиты, тайком перечитывала сообщение от Николая Алексеевича: «Снег выпал. Яблони спят. Скучаю». Она вздрогнула и едва не выронила телефон в кастрюлю с кипящей кашей.
Трубку взял Сергей. Его могучая, заспанная фигура в мятом трико и растянутой майке заполнила дверной проем. Он слушал, хмуря квадратную челюсть и почесывая волосатую грудь, а потом бросил короткое «Ладно» и швырнул телефон на диван.
— Мать звонила, — сообщил он, усаживаясь за стол. Его синие, еще мутные со сна глаза скользнули по Оле безо всякого интереса. — Сегодня едем к бате на дачу. У него день рождения был на неделе, забыли отметить. Мать хочет устроить «семейный ужин».
Оля замерла. Рука, державшая половник, чуть дрогнула.
— К Николаю Алексеевичу? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ну да. А у меня других бать нет, — хохотнул Сергей, и в его смехе сквозило привычное пренебрежение. — Собирайся давай. Мать сказала, без нас не приезжать.
Сборы прошли как в тумане. Оля металась между шкафом и зеркалом, не зная, что надеть. Слишком нарядное? Подозрительно. Слишком будничное? Неуважительно. В конце концов она выбрала простой, но ладный свитер кремового цвета, который мягко обрисовывал ее худые плечи, и темные джинсы. Волосы, пепельно-русые и пушистые от влажности, собрала в низкий пучок, открыв бледную, беззащитную шею. Подкрасила ресницы, но губы оставила нетронутыми — ее большой, мягкий рот и без помады был достаточно ярким на фоне бледной кожи.
Когда она вышла в коридор, Сергей уже стоял в пуховике, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Его квадратное, ладное лицо лоснилось от крема после бритья.
— Вечно ты копаешься, — буркнул он. — Поехали, мать ждать не любит.
Ехали на автобусе Сергея — он выпросил у начальника автопарка разрешение взять машину на выходной. Громадный, пропахший соляркой салон был пуст и гулк. Оля сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как городская серость сменяется белоснежным простором полей. Сердце колотилось где-то у самого горла. Она увидит его. Через час. Рядом с мужем, рядом со свекровью. Эта мысль вызывала не страх — вызывала острое, почти болезненное возбуждение.
Дача встретила их запахом дыма и жареного мяса. Валентина Петровна уже хозяйничала во дворе, словно это она, а не бывший муж, была здесь полноправной владелицей. Грузная, монументальная, она возвышалась над мангалом, и ее химическая завивка, напоминающая панцирь, блестела на скупом зимнем солнце. Длинные золотые серьги в ушах качались в такт ее властным указаниям. На ней была дорогая, но безвкусная дубленка и красный шерстяной платок, повязанный на шее.
— Явились! — прогремела она вместо приветствия. — Ольга, иди сюда, будешь салат резать. Сережа, ставь машину нормально, не перекрывай проезд.
Оля послушно направилась к дому, но ее глаза уже искали его.
Николай Алексеевич вышел на крыльцо. На мгновение их взгляды пересеклись, и мир вокруг замер. Он был одет в свой неизменный серый свитер крупной вязки и старые вельветовые брюки. Высокий лоб с залысинами разрумянился от морозного воздуха, серебряная борода была аккуратно расчесана, а в выцветших синих глазах мелькнуло что-то такое, отчего Оле пришлось судорожно вцепиться в ручку сумки.
— Здравствуй, Оля, — произнес он спокойно, даже чуть отстраненно. — Проходи.
— Здравствуйте, Николай Алексеевич, — так же формально ответила она. — С прошедшим днем рождения.
Их пальцы на секунду соприкоснулись, когда она передавала ему пакет с гостинцами. Разряд. Искра. Она быстро отвела руку.
Дом, еще недавно бывший их тайным убежищем, теперь наполнился чужими голосами. Валентина Петровна громыхала кастрюлями на кухне, командовала, критиковала посуду, плиту, бывшего мужа и вообще все. Сергей, усевшись в кресло-качалку — то самое, с клетчатым пледом, — уже уткнулся в телефон.
Оля резала помидоры на деревянной доске и украдкой наблюдала. Вот он прошел мимо, задел ее плечом — случайно? Нет. Вот он наклонился к печи подбросить дров, и его сухие, длинные пальцы с выступающими венами погладили березовое полено так, как недавно гладили ее бедра. У Оли перехватило дыхание.
За стол сели, когда за окнами уже сгустились ранние декабрьские сумерки. Скатерть была та самая, льняная. Тарелки — с отбитыми краями, но чисто вымытые. Валентина Петровна восседала во главе стола, как императрица, и ее маленькие, набрякшие глаза зорко следили за каждым.
— Ну, давайте, — подняла она рюмку. — За именинника. Чтоб не болел и не дурил.
— За тебя, бать, — Сергей поднял стакан с пивом и кивнул отцу.
— Спасибо, — сухо ответил Николай Алексеевич, пригубив.
Оля сидела напротив него. Их колени под столом почти соприкасались. Она чувствовала жар его тела даже сквозь ткань джинсов. Один раз, потянувшись за солонкой, он коснулся мизинцем ее запястья, и Оля едва не опрокинула бокал с соком.
Разговор тек вяло, перескакивая с бытовых тем на воспоминания. Валентина Петровна говорила в основном сама, не нуждаясь в собеседниках. Сергей жевал мясо, громко чавкая, его квадратная челюсть двигалась мерно и мощно. Оля молчала, ковыряла вилкой салат и чувствовала, как воздух в комнате становится все гуще.
Неожиданно Валентина Петровна переключилась на нее:
— А ты что такая бледная, Оль? Беременная, что ли?
Повисла пауза. Сергей поперхнулся пивом. Николай Алексеевич медленно поднял глаза на Олю, и в их выцветшей синеве промелькнула тревога пополам с чем-то еще — с надеждой? с ужасом?
— Нет, — спокойно ответила Оля, выдержав его взгляд. — Пока нет.
— А зря, — отрезала Валентина. — Тянешь резину. Сереже наследник нужен.
— Мать, ну опять, — поморщился Сергей.
— А что «опять»? Я правду говорю! — она оживилась и повернулась к бывшему мужу. — Вот скажи, Коля, разве не пора?
Николай Алексеевич отложил вилку. Его сухие пальцы чуть дрогнули, но лицо осталось непроницаемым.
— Валя, это не наше дело, — тихо, но твердо произнес он. — Пусть сами решают.
— Конечно, не наше, — фыркнула она. — Мы вообще теперь никто друг другу. Так, бывшие люди.
Это слово — «бывшие» — повисло в воздухе. Оля опустила глаза в тарелку. Ей казалось, что сейчас все увидят, как горит ее кожа, как колотится жилка на виске.
Спасение пришло от Сергея. Ему было скучно, и он решил разрядить обстановку по-своему:
— Бать, а давай твоя наливочка? Ту, что на черноплодной рябине? Помнишь, я в прошлом году привозил?
Николай Алексеевич поднялся и прошел к буфету. Его спина была прямой и напряженной. Оля смотрела на его затылок, на то, как седые волосы завитком касаются воротника свитера, и ей вдруг нестерпимо захотелось подойти и прижаться щекой к этим волосам.
— Вот, — он поставил на стол бутылку. — Хорошая наливка. Выдержанная.
Разлили. Выпили. Валентина Петровна заметно раскраснелась и подобрела. Она даже похвалила бывшего мужа:
— А ты, Коля, в форме. Дача блестит. И бороду отрастил — тебе идет.
— Стараюсь, — коротко ответил он.
Оля заметила, как он смотрит на нее поверх бокала. Взгляд был мимолетным, но в нем читалось столько нежности и тоски, что у нее защипало в носу.
После ужина Сергей ушел курить на крыльцо, а Валентина Петровна устроилась в кресле-качалке с чашкой чая и задремала под мерное тиканье ходиков. Оля собирала посуду. Николай Алексеевич подошел к ней, встал рядом у плиты.
— Помочь? — спросил он тихо, чтобы слышала только она.
— Не надо, — так же тихо ответила она.
Их пальцы встретились под водой, в раковине, полной мыльной пены. Он сжал ее руку — крепко, до боли, на одну короткую секунду.
— Я больше не могу, — шепнула Оля, не поднимая глаз. — Все время бояться, что кто-то увидит.
— Скоро, — ответил он, глядя в окно, за которым чернел заснеженный сад. — Потерпи еще немного. Я что-нибудь придумаю.
В этот момент скрипнула входная дверь, и на кухню ввалился Сергей, пахнущий морозом и табаком. Его синие глаза скользнули по ним, стоящим слишком близко.
— Что, бать, в огороде копаться зовешь? — хохотнул он, и в его смехе Оле на мгновение почудилась тень подозрения.
— Зову, — спокойно ответил Николай Алексеевич, отступая от раковины. — Весной приедете — картошку сажать. Физический труд, знаешь ли, облагораживает.
— Ага, щас, — отмахнулся Сергей. — У меня работы и так хватает.
Обратная дорога прошла в молчании. Сергей крутил баранку одной рукой, что-то насвистывал и, казалось, пребывал в отличном расположении духа. Оля сидела, отвернувшись к окну, и смотрела, как темнеет снег в полях. Она устала. Устала притворяться. Устала бояться. Но в этой усталости не было отчаяния — только яростная, упрямая надежда.
Когда они вошли в квартиру, Сергей неожиданно обнял ее сзади и ткнулся носом в шею.
— Слушай, Оль, — хрипло сказал он, — а может, правда, ну его все? Давай ребенка сделаем? Мать права.
Оля замерла. Его руки, грубые и горячие, шарили по ее телу. Еще месяц назад она бы стерпела, сжалась и позволила. Сейчас — нет.
— Я устала, Сережа, — тихо сказала она, высвобождаясь. — Голова болит.
Он раздраженно фыркнул и пошел в душ. А она стояла в коридоре, глядя на свое отражение в мутном зеркале, и молча клялась себе: это был последний раз, когда она играла роль покорной жены на людях. Следующий шаг будет ее. И он будет решающим.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ