Глава 14
Декабрь укрыл дачный поселок толстым, нетронутым одеялом. Дорогу к дому Николая Алексеевича замело так, что Оле пришлось идти пешком от самой станции, утопая в сугробах почти до колен. Но она не чувствовала ни холода, ни усталости. Внутри теплился ровный, горячий уголек, согревающий лучше всякой печи.
Сергею она сказала, что едет к подруге — помогать с переездом. Он буркнул что-то неразборчивое, не отрываясь от телевизора, и она выскользнула за дверь с легким рюкзачком и бьющимся где-то у горла сердцем.
Дача встретила ее тишиной и белизной. Старая яблоня перед калиткой стояла вся в снегу, и ее голые, узловатые ветви были облеплены пушистыми белыми хлопьями, похожими на сахарную вату. Из трубы вился прозрачный, дрожащий от мороза дымок.
Она толкнула калитку — та скрипнула знакомо и уютно, — и тут же дверь дома распахнулась. Николай Алексеевич стоял на пороге без куртки, в одном своем сером свитере, и смотрел на нее так, словно она была видением, которое могло растаять.
— Ты приехала, — выдохнул он, и пар от его дыхания смешался с морозным воздухом.
— А ты сомневался?
Он не ответил. Просто шагнул вперед, схватил ее в охапку и втащил в дом.
Внутри было жарко натоплено. Печь гудела, потрескивали березовые поленья, и по стенам плясали оранжевые блики. Пахло, как всегда, сухим деревом, травами и еще чем-то сладким — кажется, он пек яблочный пирог к ее приходу.
Оля скинула заснеженное пальто, стянула шапку, и ее пепельно-русые волосы рассыпались по худым плечам, влажные от растаявших снежинок. Она осталась в тонком, обтягивающем свитере изумрудного цвета, который делал ее медовые глаза почти зелеными, и в простых джинсах. На бледных скулах горел морозный румянец, а большой, мягкий рот приоткрылся в легкой, счастливой улыбке.
— У тебя пирог, кажется, горит, — сказала она, кивнув на духовку.
— Черт, — он метнулся к плите, и она впервые услышала, как он ругается.
Оля рассмеялась. Смех получился легким, почти беззаботным — она сама удивилась этому звуку, забытому где-то в прошлой жизни. Она прошла на кухню, встала рядом, и он, отставив прихватку, тут же притянул ее к себе.
Поцелуй был долгим, голодным. Его сухие, обветренные губы были мягче, чем казались на вид, а серебристая борода приятно колола ее подбородок и верхнюю губу. Его руки скользнули по ее спине, сжали лопатки, затем опустились на талию. Оля отвечала с той же жадностью, запустив тонкие пальцы в его волосы на затылке — седые, густые, чуть влажные.
— Я скучала, — прошептала она, отрываясь на мгновение и глядя в его выцветшие синие глаза.
— Я тоже, — ответил он, и его голос, низкий и хрипловатый, дрогнул. — Каждую минуту.
Он провел ладонью по ее виску, заправил прядь за ухо. Его пальцы, длинные и сухие, чуть подрагивали. Оля прикрыла глаза и прижалась щекой к его ладони. Это простое, почти целомудренное прикосновение отозвалось в ней волной жара.
— Давай сегодня никуда не спешить, — попросил он. — Просто побудем. Вдвоем. Без этого... всего.
— Давай, — согласилась она.
Они пили чай с подгоревшим, но все равно вкусным пирогом. Сидели у печи на старом диване, укрывшись клетчатым пледом. За окном начало темнеть рано, и комната наполнилась мягким, оранжевым полумраком. Оля рассказывала ему о прочитанной книге, он показывал ей новую вырезанную из дерева фигурку — на этот раз лисицу, изящную и хитрую.
— Это ты, — усмехнулся он. — Такая же рыжая внутри.
— Я не рыжая, — притворно обиделась она. — Я русая.
— Ты — огонь, — серьезно сказал он, и его выцветшие глаза вдруг стали темными, глубокими. — Тихий, но жгучий. Таким только леса и выжигать.
Оля поставила кружку на пол и повернулась к нему. Ее лицо в дрожащем свете печного пламени было прекрасно той хрупкой, одухотворенной красотой, которая поражает сильнее любой броской внешности. Острые ключицы, выступающие из-под ворота свитера, тонкая, длинная шея с бьющейся на виске жилкой, приоткрытый рот.
— Тогда иди и сожги меня, — прошептала она.
Он не ответил. Он действовал.
Медленно, почти благоговейно, он стянул с нее свитер, обнажив бледные, гладкие плечи и маленькую грудь в простом кружевном лифчике. Припал губами к ямочке между ключицами, и она выгнулась, вцепившись в его предплечья. Его борода скользнула ниже, к груди, и Оля застонала, чувствуя, как по телу бегут мурашки.
— Ты красивая, — шептал он между поцелуями. — Такая красивая, Оля. Я не могу на тебя надышаться.
Она сама потянулась к нему. Стащила с него свитер, и он предстал перед ней — сухой, жилистый, с бледной кожей и седой порослью на груди. Она провела ладонями по его ребрам, чувствуя, как напрягаются мышцы под ее прикосновениями, и вдруг поняла, что никогда, никогда в жизни ее так не тянуло к мужчине.
Их тела встретились. Плед соскользнул на пол. За окном, в сгущающихся сумерках, бесшумно падал снег, а в доме, у жарко натопленной печи, двое растворялись друг в друге.
Он был нетороплив и нежен, каждое его движение дышало опытом и подлинным преклонением. Он не брал — он отдавал. И Оля, впервые в жизни, отдавала в ответ, не прячась, не сжимаясь, не терпя. Ее стоны, вначале тихие и сдавленные, становились громче и свободнее. Ее ноги обвивали его поясницу, ее пальцы скользили по его спине, по выступающим позвонкам, по напряженным лопаткам.
— Смотри на меня, — попросил он, и она открыла глаза.
Их взгляды встретились — выцветшая синева и гречишный мед. Это было интимнее, чем то, что происходило с их телами. Это было слияние душ.
После они лежали молча, обессиленные и счастливые. Оля положила голову ему на плечо, и ее русые волосы разметались по его груди, смешиваясь с седыми завитками. Он гладил ее плечо, плечо, на котором уже начал проступать легкий засос, и думал о чем-то своем.
— О чем ты? — спросила она.
— О том, что я не имею права тебя удерживать, — тихо ответил он. — Ты молодая. Ты можешь встретить кого-то... моложе. Без этого груза.
Оля приподнялась на локте и посмотрела на него. В ее медовых глазах блестел гнев пополам с нежностью.
— Послушай меня, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже, чем когда-либо. — Я не ищу «кого-то моложе». Я не ищу «кого-то без груза». Я искала тебя. Даже когда не знала, что ищу. И я тебя нашла. Ты меня слышишь? Я. Тебя. Нашла.
Он смотрел на нее молча, и в его выцветших глазах стояла такая мука и такое счастье одновременно, что у Оли сжалось сердце.
— Я тебя недостоин, — выдохнул он.
— А это уже мне решать, — отрезала она и поцеловала его в высокий лоб с залысинами, в морщины у глаз, в серебряную бровь. — Давай оставим эти разговоры. Хорошо? Просто будем здесь и сейчас.
— Хорошо, — сдался он.
Снег за окном все падал и падал, заметая дорожки, заметая старые следы. В печи догорали последние угли, и комната погрузилась в мягкий, бархатный полумрак.
Позже они вышли во двор. Оля стояла на крыльце, закутанная в его огромный тулуп, и смотрела, как он расчищает дорожку к калитке. Его движения были неторопливы и ладны: взмах лопаты, шаг, еще взмах. Снег скрипел под ногами, а морозный воздух приятно холодил разгоряченное лицо.
— Скоро самый короткий день в году, — сказал он, остановившись и переводя дух. — А потом — понемногу к весне.
— Я люблю зиму, — ответила она. — Особенно здесь.
— И я люблю зиму, — он обернулся к ней. — Особенно с тобой.
Они улыбнулись друг другу через двор, и в этой улыбке было больше близости, чем в иных поцелуях.
Когда стемнело окончательно, он проводил ее на станцию. Шли медленно, держась за руки в толстых варежках, и молчали. На перроне, перед самой электричкой, он вдруг сказал:
— Я знаю, что мы договорились не говорить о будущем. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, этот дом — твой. Всегда.
Оля поцеловала его в губы, быстро и крепко, прямо на платформе, не заботясь о том, что кто-то может увидеть.
— Я вернусь, — пообещала она.
Электричка унесла ее в город, в душную квартиру, к спящему Сергею. Но она знала, что уже не принадлежит ни городу, ни мужу. Ее сердце билось там, среди заснеженных яблонь, в старом бревенчатом доме, рядом с человеком, который стал ей дороже всего на свете.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ