Окрошка

— Галь, ты опять в мой хрен полезла?!

Борис Семёнович влетел на кухню так, что табуретка у стены скрипнула от сотрясения. В руке — початая банка. Смотрит на жену, как прокурор на подсудимого.

— Какой твой хрен, Боря? — Галина Михайловна не обернулась. Стояла над разделочной доской, шинковала колбасу. — Хрен в огороде растёт. Общий.

— Я его натирал! Своими руками! Три часа слёзы лил над тёркой, а ты — раз, и нет ничего!

— Полбанки осталось.

— Это не полбанки, это издевательство! — Он грохнул банку на стол. — Я на окрошку берёг!

— Я тоже на окрошку брала.

Борис открыл рот. Закрыл. Посмотрел на банку, потом на жену, потом снова на банку.

— Ты... ты сделала окрошку без меня?

— Я сделала окрошку для всех. — Галина кивнула на кастрюлю у плиты. — Вон стоит. Три литра.

— На кефире?!

— На квасе.

— На каком квасе, Галя?! Я же сказал — только на кефире! Мы двадцать лет на кефире делаем!

— Двадцать два. И мне давно надоело.

Борис сел на табуретку. Медленно, как человек, которому только что сообщили что-то непоправимое.

— Это что сейчас было?

— Это была фраза. — Галина ссыпала колбасу в миску. — Обычная фраза.

— Нет, Галь. — Он поднял палец. — Это был приговор. Двадцать два года кефира — и на тебе.

— Борь, ну хватит. Квас не хуже.

— Это не вопрос хуже-лучше! Это вопрос принципа!

За окном хлопнула калитка. Галина выглянула — по дорожке к дому шла дочь Светка с мужем Вадиком и двумя чемоданами.

— Ой. — Галина поставила нож.

— Что «ой»? — Борис обернулся. Увидел. — Это ещё зачем?

— Ну... приехали, наверное.

— Я вижу, что приехали! Мы их звали?!

Дверь уже открывалась.

— Мам, привет! — Светка влетела в кухню, чмокнула мать в щёку, окинула взглядом плиту. — О, окрошка! Мы как раз голодные. Вадик, иди сюда, тут окрошка!

— На квасе? — немедленно спросил Вадик с порога.

— На квасе, — сказала Галина.

— Отлично. Я кефир не люблю.

Борис встал с табуретки.

— Значит, так. — Голос у него стал тихим, что обычно означало начало серьёзного разговора. — Вы приехали без предупреждения. Вы явились с чемоданами. И первое, что вы делаете — лезете в кастрюлю. Это нормально, я правильно понимаю?

— Пап, ну мы же не чужие. — Светка уже доставала тарелки.

— Свет. Чемоданы зачем?

Дочь замолчала. Переглянулась с Вадиком. Вадик внезапно стал очень внимательно изучать холодильник.

— Ну... мы на недельку, — сказала Светка.

— На недельку, — повторил Борис.

— Может, на две.

— Может, на две.

— Там у нас дома ремонт начался, пап. Неожиданно вышло.

— Ремонт. Неожиданно. — Борис посмотрел на жену. — Галь, ты знала?

Галина поставила кастрюлю на стол.

— Садитесь есть.

Окрошку ели в тишине. Вернее, Светка и Вадик ели — Борис сидел с пустой тарелкой и смотрел, как зять накладывает себе второй раз.

— Вкусно, — сообщил Вадик.

— Хрена не хватает, — сказал Борис.

— Мне нормально.

— Тебе, может, и нормально. А мне — не хватает. Потому что его использовали до того, как я успел сказать своё слово.

— Борь, — Галина тихо, но твёрдо, — хватит про хрен.

— Я не про хрен. Я про принцип.

Светка отложила ложку.

— Пап, вы опять?

— Мы не «опять». Мы продолжаем.

— Вы каждый раз что-нибудь находите. То хрен, то огурцы не так порезаны, то ещё что.

— Огурцы — отдельная история, — немедленно отреагировал Борис. — Их надо соломкой, а не кубиком. Это классика.

— Кубиком удобнее, — сказала Галина.

— Кубиком — это не окрошка, это винегрет без свёклы.

Вадик незаметно придвинул к себе кастрюлю и зачерпнул третий раз. Борис это заметил.

— Вадик.

— А?

— Ты третий раз берёшь.

— Ну... вкусно же.

— Я вижу, что вкусно. Я интересуюсь: вы с собой еду не везли? Два чемодана — и ни одного пакета с продуктами?

— Борь! — Галина встала, забрала пустую кастрюлю. — Они приехали, я рада. Всё.

— Ты рада, — Борис откинулся на спинку стула. — Это объясняет, почему ты знала заранее и не сказала мне.

Галина поставила кастрюлю в раковину.

— Сказала бы — ты бы начал заранее.

— Что «начал»?

— Вот это вот всё. — Она обвела рукой кухню.

Светка спрятала улыбку за стаканом с квасом.

К вечеру выяснилось, что ремонт у Светки — это мягко сказано. Вадик, который три месяца обещал переклеить обои в спальне, в итоге снёс несущую стену «для простора».

— Как снёс? — переспросил Борис.

— Ну, начал ковырять, — Вадик пожал плечами, — а оно само пошло.

— «Само пошло». Несущую стену.

— Прораб сказал, жить можно.

— Прораб сказал «жить можно» в доме без стены?

— Ну, он сказал «пока держится».

Борис долго молчал. Потом встал, вышел на веранду и очень тихо прикрыл за собой дверь. Это было хуже, чем если бы хлопнул.

Галина вышла следом.

— Боря.

— Всё нормально, Галь.

— Не нормально. Говори.

Он стоял, смотрел на огород. На грядки с огурцами, на кусты хрена у забора.

— Она могла позвонить за неделю. За три дня. Хотя бы вчера.

— Я знаю.

— Мы пенсионеры, а не гостиница.

— Боря, это наша дочь.

— Это наша дочь с мужем, который сносит стены и не понимает, почему это проблема. — Он обернулся. — И ты была бы рада, даже если б они на три месяца приехали. Ты бы им постелила, наварила, накормила. И слова бы не сказала.

— А ты бы что — выгнал?

— Нет. — Борис помолчал. — Но я хочу, чтобы меня хоть иногда спрашивали. Понимаешь? Просто спрашивали.

Галина взяла его за руку.

— Завтра спроси у неё сам.

— О чём?

— О чём хочешь. Она скажет.

Из кухни донёсся грохот. Потом голос Вадика:

— Всё нормально, я просто полку не так повесил!

Борис закрыл глаза.

Полка оказалась та самая — с вареньями. Восемь банок. Три разбились.

Борис вошёл в кухню, посмотрел на осколки, на растёкшееся варенье, на Вадика с дрелью.

— Дай сюда.

— Пап, я сам...

— Дай. Дрель. Сюда.

Вадик отдал.

— Светлана. — Борис не повышал голос. — Иди сюда.

Дочь пришла. Встала в дверях, увидела пол — и сразу:

— Папа, это случайно...

— Я знаю, что случайно. Сядь.

Сели все. Борис поставил дрель на стол рядом с банкой хрена. Получилось неожиданно символично.

— Значит, так. — Он говорил спокойно, и это было страшнее крика. — Вы приехали. Хорошо. Живите. Но в этом доме есть правила. Первое — если что-то ломаешь, говоришь сразу. Не «само пошло» и не «пока держится». Сразу. Второе...

— Папа, — перебила Светка, — я понимаю, что мы...

— Я не договорил.

Она замолчала.

— Второе. Ваша мать — не домработница. Она сделала вам окрошку, потому что рада вас видеть. Но это не значит, что она обязана крутиться, пока вы сидите. Ясно?

— Ясно, — тихо сказала Светка.

— Вадик?

— Ясно, Борис Семёнович.

— Третье. — Борис помолчал. — Позвони прорабу. Пусть покажет мне фото этой стены. Я хочу сам понять, что там «пока держится».

Вадик достал телефон.

Галина, которая всё это время мыла осколки у раковины, вдруг засмеялась.

— Борь.

— Что?

— Ты всё-таки про хрен не сказал третьим пунктом. Я боялась.

Борис посмотрел на банку. На жену. На дочь, которая тоже начинала улыбаться сквозь виноватый вид.

— Хрен — это отдельный разговор, — сказал он. — Завтра. При свете.

Ночью Галина не спала. Лежала, слушала, как за стенкой Светка с Вадиком вполголоса спорят — судя по интонациям, про ту же стену.

Борис лежал рядом, и она думала, что он спит. Но он сказал:

— Не сердись, что я на них накинулся.

— Я не сержусь.

— Сердишься. Я знаю.

Галина повернулась.

— Я сержусь, что ты на меня накинулся. Из-за окрошки.

Он помолчал.

— Это была хорошая окрошка.

— Я знаю.

— На квасе даже лучше вышло. Не скажу это вслух больше никогда, но — лучше.

Галина усмехнулась в темноту.

— А хрен я завтра ещё натру. Хрена в огороде вон сколько.

— Я помогу.

— Ты три часа плачешь над тёркой.

— Буду плакать вместе с тобой. Веселее.

За стенкой Светкин голос стал громче, потом резко стих. Потом послышался смех.

Борис сказал:

— Пусть живут, сколько надо.

Галина не ответила. Просто взяла его за руку — так же, как днём на веранде. Он не убрал руку.

Утром на столе стояла новая кастрюля окрошки. И рядом — свежая банка хрена, ещё тёплая, с парой слезинок на крышке — следы трудов Бориса Семёновича.

Вадик увидел, сел, придвинул к себе кастрюлю.

Борис сел напротив и молча подвинул хрен поближе к себе.

— Бери, — сказал он через паузу.

Вадик взял.

И это, пожалуй, было важнее любых слов.