Глава 14. Петя Вострышев совершает подвиг, споткнувшись о банку сгущёнки
Эпиграф: «Комсомолец должен быть активным помощником милиции в борьбе с преступностью. Но не забывать о правилах личной гигиены». — Из памятки юного дружинника, М., 1927 г.
Ночь они провели в отделении — Ямщиков на продавленном диване в кабинете Сверчкова (начальник уехал домой, оставив ключ дежурному), Петя на стульях в коридоре, подложив под голову папку с делами. Спали урывками, вздрагивая от каждого звонка телефона и шагов патруля.
Утром, когда только начало светать, Ямщиков встал, умылся ледяной водой из рукомойника и сказал Пете:
— Идём.
— Куда?
— В Лефортово. Не ждать же, пока Громов со своими чекистами раскачается.
— Но майор же запретил!
— Петя, — терпеливо объяснил Андрей, застёгивая кожанку, — майор запретил мне официально участвовать в операции. Но он не запретил мне прогуливаться по городу. А Лефортово — часть города. И если я случайно наткнусь на конспиративную квартиру, где прячут профессора, и случайно его освобожу — это будет не разглашение гостайны, а гражданский подвиг. Понял?
— Понял, — вздохнул Петя, надевая фуражку. — Только разрешите мне сегодня не падать в обмороки. А то я уже застеснялся.
— Договорились.
...
Лефортово встретило их пустынными улицами и обветшалыми зданиями. Казармы, построенные ещё при Екатерине, теперь использовались под склады, общежития и иногда — как говаривали старожилы — под нелегальные явки. Где именно находилась конспиративная квартира, Громов не сказал, но Ямщиков знал: старые казармы — это целый квартал, и искать придётся вслепую.
— Нам нужен свидетель, — сказал он, оглядываясь. — Кто-то, кто видел, как сюда въезжала машина с профессором.
— Дворник, — предложил Петя. — Дворники всё видят.
— А если дворник подкуплен?
— Тогда дворничиха. Или бездомный кот. — Петя сам удивился своей находчивости. — Я серьёзно, Андрей Петрович. У нас в деревне все новости через котов узнавали. Кто где спрятался — коты знают.
Ямщиков усмехнулся, но идея была не лишена смысла. Они обошли несколько дворов, поговорили с двумя дворниками (оба оказались глухими и неразговорчивыми), с тремя старухами на лавочках (те видели много машин, но не запомнили ни одной) и наконец наткнулись на подростка, который сидел на заборе и грыз подсолнухи.
— Мальчик, — обратился к нему Андрей, показывая удостоверение, — ты здесь часто бываешь?
— А че? — мальчишка сплюнул шелуху. — Я местный.
— Вчера ночью не видел чёрную машину? Или серую? С людьми?
— Видел, — мальчишка скосил глаза. — А что дадите?
— Дам трешку и совет не связываться с плохой компанией.
— Идёт. — Подросток спрыгнул с забора. — Приехали две машины вечером, когда уже стемнело. Одна чёрная, большая, вторая серая, поменьше. Из чёрной вышли двое, поволокли какого-то деда. Дед упирался, но его быстро успокоили. Завели в подвал вон того дома, — он кивнул на трёхэтажное здание из красного кирпича с выбитыми окнами. — А потом уехали.
— А из серой?
— Из серой никто не выходил. Она так и стояла, потом уехала через час.
— Дед был в чём? В пальто? В кепке?
— В чём-то сером, как одеяло. И на голове шапка. Он всё время головой крутил, как ненормальный.
Ямщиков с Петей переглянулись. Профессор в пледе и шапке — похоже.
— Спасибо, — Андрей сунул мальчишке три рубля. — А теперь забудь, что нас видел.
— Забуду, — обрадовался подросток и, сунув деньги в карман, умчался прочь.
Остался дом. Краснокирпичный, мрачный, с заколоченными окнами и железной дверью, на которой висел огромный замок. Но рядом была щель — подвальное окно, забитое досками. Ямщиков подёргал — доски поддались.
— Лезу, — сказал он. — Петя, жди здесь, если через десять минут не вернусь — беги к Громову.
— Нет, — неожиданно твёрдо сказал комсомолец. — Я с вами. У меня есть фонарик и... — он покопался в кармане и выудил банку сгущёнки. — И это. На случай, если придётся долго сидеть в засаде.
— Сгущёнка? — Ямщиков поднял бровь. — Ты носишь с собой сгущёнку?
— А вы папиросы носите. Каждому своё.
Они пролезли в подвальное окно, спрыгнули на бетонный пол. Темно, сыро, пахнет плесенью и мышами. Фонарик Пети высветил коридор, уводящий вглубь здания.
— Профессор, — тихо позвал Андрей. — Вячеслав Ипполитович, вы здесь?
Тишина. Но где-то впереди послышался глухой стук — то ли крыса, то ли человек.
Они двинулись на звук. Коридор разветвлялся, они выбрали левый рукав, и он привёл их к железной двери, запертой на навесной замок. Ямщиков ударил прикладом нагана — замок не поддался. Ударил ещё раз — сломал пробой. Дверь открылась, и они увидели комнату без окон, с низким потолком, посреди которой стоял продавленный диван. На диване, укутанный в плед, сидел профессор Ключарёв. Живой. С широко открытыми глазами. И шевелил губами.
— Псалом, — прошептал он. — Псалом 151. Камни вопиют.
— Вячеслав Ипполитович, — Андрей опустился перед ним на колени, — вы меня слышите? Мы пришли вас спасти.
Профессор посмотрел на него, и в его взгляде впервые за много дней появилась осмысленность.
— Агент? — спросил он хрипло. — Вы... вы тот самый историк, которого выгнали из университета?
— Тот самый, — усмехнулся Ямщиков. — Не самое удачное время для знакомства, но я рад, что вы меня помните.
— Помню, — Ключарёв попытался встать, но ноги не слушались. — Письма... у них письма... я должен их забрать...
— Какие письма?
— Грозного к Курбскому. Там такое... такое, что если опубликовать... ГПУ не простит. И меня убьют. И вас тоже.
— Вас уже убили, — заметил Петя. — По документам. Труп нашли в овраге.
— Труп? — Профессор растерянно заморгал. — Чей труп?
— Неизвестного мужчины, — ответил Ямщиков. — Но мы знаем, что это не вы. А теперь — вставайте, Вячеслав Ипполитович. Нам нужно уходить. Коровина люди могут вернуться.
Он подхватил профессора под руку, помог подняться. Тот шатался, но держался. Петя сунул ему в руку банку сгущёнки.
— Поешьте, — сказал он. — Сил наберётесь.
— Спасибо, юноша, — кивнул Ключарёв, не выпуская банки. — Вы добрый человек.
И тут снаружи послышался шум. Мотор. Голоса. И лязг открываемой железной двери.
— Возвращаются, — прошептал Ямщиков. — Быстро, в подвал, через окно!
Они бросились к выходу, но путь уже отрезали. В коридоре зажёгся свет — электрический, резкий, от лампы без абажура. И в этом свете Ямщиков увидел Коровина. Не одного — с тремя бойцами в чёрных френчах.
— Стоять, — сказал Коровин с усмешкой. — Агент Ямщиков, вы опять не слушаете начальство. Очень зря.
— Коровин, — Андрей прикрыл профессора своим телом, — вы окружены. Ма Громов знает, что мы здесь. Через десять минут сюда прибудет ОГПУ.
— Врёте, — лениво ответил Коровин. — Громов сейчас в центре, ищет иголку в стоге сена. А вы — иголка, которая сама влезла в стог. И мы вас достанем.
Он вынул пистолет, но стрелять не стал — вместо этого кивнул бойцам. Те двинулись вперёд, сжимая кольцо.
Петя, стоявший сзади, почувствовал, как холодеют ладони. Но в этот раз он не упал в обморок. Он вспомнил слова Ямщикова про скифов и коноплю, про то, что иногда единственное оружие — это внезапность.
И тогда комсомолец сделал то, чего никто не ожидал.
Он открыл банку сгущёнки и запустил её в сторону бойцов. Банка, полная липкой сладкой массы, ударилась о стену и взорвалась, забрызгав френчи, лица и оружие. Бойцы замерли на секунду — и этого хватило.
Ямщиков прыгнул вперёд, выбил пистолет у Коровина, ударил его ногой в колено, а второго бойца — наганом в лицо. Третий попытался выстрелить, но сгущёнка попала в механизм, и пистолет заклинило.
— Бегите! — крикнул Андрей Пете и профессору.
Петя схватил Ключарёва за руку и потащил к подвальному окну. Профессор, забыв о кататонии, двигался удивительно быстро — видно, инстинкт самосохранения пересилил всё.
Коровин, хромая, поднялся и выстрелил — вслепую, в темноту. Пуля срикошетила от стены, едва не задев Петю. Тот подтолкнул профессора в окно, сам вылез следом, и через секунду они уже были на улице, в сугробе, среди мусора и тишины.
Ямщиков задержался на секунду — подобрал упавший пистолет Коровина, выбил остатки бойцов, и тоже выскочил, уже под пулями.
— В переулок! — крикнул он.
Они бежали, не разбирая дороги, заворачивали за углы, петляли между заборами, пока не уткнулись в глухую стену. За стеной была трамвайная остановка.
— Туда, — выдохнул Андрей, таща профессора за собой.
Вскочили в подошедший трамвай № 10, на ходу, когда кондукторша уже собиралась закрывать дверь. Упали на сиденья, тяжело дыша. Пассажиры оглядывались с любопытством — двое в кожанках, пожилой в пледе с банкой сгущёнки в руках. Весьма странная компания.
— Мы... мы сделали это, — выговорил Петя, отдуваясь. — Мы спасли профессора.
— Сделали, — согласился Ямщиков, вытирая с лица сгущёнку и пот. — А теперь, Вячеслав Ипполитович, рассказывайте всё. Где письма? Кто их забрал? И почему вас прятали в подвале, а не убили?
Профессор перевёл дух, отставил банку сгущёнки и сказал тихо:
— Письма у Шалико. Точнее, были у него. Но когда его арестовали люди Коровина, письма перехватили. Теперь они в Лефортово, в казармах, в сейфе. Если мы не успеем их забрать до того, как Коровин передаст их своему хозяину...
— То? — спросил Петя.
— То я ничего не докажу. Моё открытие останется тайной. А ГПУ продолжит прятать правду о том, что Иван Грозный был не только государем, но и палачом.
Ямщиков посмотрел в окно трамвая. Они ехали по центру — мимо Кремля, мимо памятников, мимо очередей в гастрономах. Обычная жизнь, которая никуда не спешила.
— Значит, — сказал он, — нужно вернуться в Лефортово. Взять сейф. И письма.
— Но мы же только что оттуда! — застонал Петя.
— Ничего, Петя. В конце концов, у нас теперь есть сгущёнка как оружие. А это, знаешь ли, не хуже нагана.
Трамвай качнулся и покатил дальше, увозя их от опасности — и одновременно — к новой.
Конец четырнадцатой главы.