Смешной старик на тощей лошади легко превращается в картинку: шлем, копьё, мельницы, Санчо Панса рядом, рыцарские фантазии вместо реальности. При первом чтении Дон Кихот кажется человеком, который начитался старых романов и теперь путает мир с книгой.
Взрослый взгляд видит более неудобную вещь: да, он смешон и часто неправ, но без его нелепого желания видеть честь там, где все привыкли к выгоде, мир становится суше и подлее.
Сервантес не делает Дон Кихота удобным святым.
Его фантазия не всегда безобидна: он вмешивается, ошибается, навязывает миру свой сценарий, иногда причиняет неприятности тем, кого якобы защищает.
Это надо признать сразу. Дон Кихот вовсе не милый мечтатель, которого надо гладить по голове. В нём есть опасность человека, который так сильно любит свой идеал, что плохо слышит живую реальность. Он может не видеть другого человека за ролью, которую сам ему назначил. Дульсинея для него больше образ, чем женщина. Санчо часто оказывается вынужденным сопровождать чужую высокую ошибку.
Но если остановиться только на этом, роман станет слишком бедным. Сервантес смеётся над рыцарскими иллюзиями, но не отдаёт победу грубой прозе жизни. Мир вокруг Дон Кихота часто трезв, практичен, насмешлив, жесток, мелок. Люди знают, как устроена выгода, как посмеяться над слабым, как использовать чужую глупость, как не верить ничему высокому. Их здравый смысл не всегда здоров.
Вот здесь Дон Кихот и становится необходим. Он видит неправильно, но хочет правильно. Он ошибается в фактах, но его внутренняя потребность в достоинстве настоящая. Он может принять мельницу за врага, но само желание сражаться не за кошелёк, а за честь, обиженных, даму, слово, смысл — не так уж смешно, если посмотреть на мир без него.
Мне кажется, роман держится на этом двойном чувстве: мы смеёмся над Дон Кихотом и одновременно стыдимся своего смеха. Да, он нелеп. Да, он падает, получает побои, попадает в глупые положения. Но рядом с ним многие «разумные» люди выглядят хуже. Они не безумны, зато прекрасно умеют приспосабливаться к низости.
Можно возразить: зачем нам защищать безумие? Реальность нельзя исправить тем, что назовёшь её рыцарским подвигом. Человек, который видит не то, что есть, может стать опасным. Иллюзии не кормят, не лечат, не возвращают справедливость. Слишком много зла совершалось людьми, уверенными в своей высокой миссии.
Это возражение сильное. Дон Кихот не образец практической мудрости. Он часто путает помощь с вмешательством, честь с театром, женщину с образом, беду с приключением. Его мечта нуждается в Санчо, в земле, в еде, в телесной проверке. Без Санчо он мог бы улететь в чистую фантазию и разбиться окончательно.
Санчо Панса поэтому не только комический спутник. Он земное равновесие романа: живот, пословицы, страх, расчёт, верность, усталость, желание выгоды, простая человеческая привязанность. Санчо часто видит то, чего не видит хозяин. Но и Дон Кихот меняет Санчо. Рядом с безумным рыцарем практичный человек тоже начинает слышать возможность другого мира.
Именно их пара делает роман живым. Один слишком высоко смотрит, другой слишком крепко держится за землю. Один готов назвать любую пыль дорогой к подвигу, другой думает о еде, ночлеге, синяках и плате. В одиночку каждый был бы беднее. Вместе они создают странную человеческую полноту: мечта без быта опасна, быт без мечты мелеет.
Дон Кихот особенно трогателен своим возрастом. Это не юный герой, у которого впереди вся жизнь и избыток сил. Это человек поздний, сухой, бедный, уже почти списанный обычной жизнью. Его рыцарство рождается не из молодого здоровья, а из старческой отчаянной попытки найти форму для души, которой тесно в обыденности.
Старость здесь не только смешна. В ней есть последний бунт. Человек мог бы тихо доживать, считать имущество, болеть, сплетничать, вспоминать, смириться. Вместо этого он надевает нелепые доспехи и выезжает в мир, будто ещё можно что-то исправить. Это безумие. Но в этом безумии есть стыдный для нас вопрос: а мы, вполне разумные, что именно исправляем?
Мельницы стали символом бесполезной борьбы, и фраза о борьбе с ними давно ушла в быт. Но сама сцена сложнее насмешки. Дон Кихот ошибается, конечно. Перед ним не великаны. Но мир, где больше никто не видит великанов, тоже не гарантирует правды. Иногда зло действительно выглядит как обычное устройство, привычный порядок, деловая необходимость. Трезвые люди проходят мимо, так как «ничего не поделаешь».
Дон Кихот вечно ошибается адресом, но не желанием сопротивляться. Его подвиг часто смешон, но его готовность защищать слабых разоблачает окружающих. Те, кто точно знает, что мельницы — мельницы, не всегда становятся от этого добрее. Знание факта не равно нравственной зоркости.
Для взрослого читателя это болезненная вещь. С возрастом мы часто гордимся тем, что «реалисты». Уже не верим красивым словам, не бросаемся спасать всех подряд, знаем цену людям, понимаем выгоду, осторожны. Это может быть мудростью. А может быть усталостью, которая выдала себя за ум. Дон Кихот раздражает именно тем, что не согласен стареть таким образом.
Он отказывается признать мир окончательно низким. Пускай ошибочно, пускай смешно, пускай книжно. Но он не хочет жить в реальности, где обиженный остаётся обиженным, грубый остаётся грубым, сильный давит слабого, а зрители только смеются. Его безумие — протест против нормальности, которая слишком привыкла к подлости.
Сервантес при этом не даёт нам лёгкого выхода. Он не говорит: будьте Дон Кихотами. Быть им невозможно и опасно. Но он спрашивает: что останется, если в мире совсем не будет людей, готовых выглядеть смешно ради чести? Что будет с обществом, где каждый заранее знает, что высокие слова наивны, а смех над ними считается признаком взрослости?
В романе много жестокого смеха. Над Дон Кихотом подшучивают, его обманывают, используют его фантазии для развлечения. И тут становится ясно: безумец не всегда самый жестокий персонаж. Иногда жёстче те, кто сознательно играет чужой слабостью. Они разумны, они всё понимают, они контролируют ситуацию — и именно это делает их неприятнее.
Дон Кихот часто не видит людей как они есть. Но и окружающие не видят его. Для них он забава, чудак, сумасшедший, повод развлечься. Только Санчо постепенно начинает видеть в нём не только болезнь, но и человеческое достоинство. Его верность растёт не из слепой веры в рыцарские романы, а из привязанности к человеку, который при всей нелепости не умеет быть низким.
Финал романа поэтому так печален. Когда Дон Кихот приходит в себя, когда отказывается от рыцарских фантазий и снова становится Алонсо Кихано, вроде бы побеждает разум. Но эта победа почему-то не радует. Мир получает нормального человека обратно, а теряет безумца, который делал его менее плоским. Исцеление звучит почти как обеднение.
Смерть Дон Кихота — не только конец смешной ошибки. Это конец особого взгляда, пусть и неправильного. Он больше не будет называть грязный постоялый двор замком, не будет видеть в крестьянке даму, не будет бросаться на мельницы. Разумные люди могут вздохнуть спокойно. Но вместе с его бредом исчезает странная защита мира от окончательной пошлости.
Мне кажется, Сервантес потому и велик, что не заставляет нас выбирать между смехом и любовью. Дон Кихот смешон. Дон Кихот опасно ошибается. Дон Кихот прекрасен. Все три утверждения нужны вместе. Если убрать первое, получится сладкий памятник. Если убрать второе, получится романтизация безумия. Если убрать третье, останется жестокий анекдот.
Для нашего времени Дон Кихот нужен не как инструкция, а как проверка. Мы слишком хорошо научились разоблачать пафос. Сразу спрашиваем: какая выгода, чей интерес, где наивность, кто манипулирует. Это полезные вопросы. Но если в человеке не осталось ни одного места, где он способен поверить в честь, защиту слабого, верность слову, он становится очень удобным для подлого мира.
Не каждый, кто говорит о высоком, прав. Не каждый мечтатель добр. Не всякая борьба достойна уважения. Но и не каждый реалист мудр. Иногда реализм — это просто капитуляция, одетая в умные слова. Дон Кихот раздражает нас тем, что показывает эту границу.
После него хочется осторожнее смеяться над людьми, которые кажутся смешными в своей вере. Да, часть из них ошибается. Да, часть видит великанов не там. Но мир без таких людей быстро становится местом, где никто не ошибается в фактах и все ошибаются в душе.
Дон Кихот остаётся великим не потому, что победил. Он почти всё время проигрывает. Он велик тем, что не согласился измерять мир только пользой. Его копьё смешно, конь жалок, шлем нелеп, битвы проиграны. Но рядом с ним даже поражение выглядит человечески выше, чем спокойная жизнь тех, кто давно ни за что не готов получить синяк.