Кофе остыл уже час назад, но Анна продолжала сидеть над чашкой, обхватив ее ладонями так, словно пыталась согреться от керамических стенок. Пальцы дрожали — впрочем, это давно стало привычным. После вчерашнего сеанса дрожь могла не проходить сутками. Мальчик, семь лет, автомобильная авария. Он не мог спать три месяца. Теперь спит. Она забрала его бессонницу вместе с запахом горелой резины и звуком бьющегося стекла. Взамен отдала ему что-то свое. Кажется, запах корицы из материнской кухни, летнее утро, ей тогда было пять. Теперь у нее этого воспоминания больше нет. Она проверила утром — пустота на том месте, где раньше жил теплый желтоватый свет. Пустота не болела. Пустота просто была.
Виктор вошел в кухню бесшумно. Он всегда передвигался по квартире с какой-то крадущейся грацией, от которой Анне становилось не по себе еще в первые годы брака. Тогда она списывала это на особенности его нервной системы, теперь понимала — он просто не хотел быть услышанным раньше времени. Остановился за ее спиной. Анна не обернулась.
— Я знаю, что ты премию получила.
Голос у него был спокойный, почти будничный. Анна медленно разжала пальцы и отодвинула чашку. На поверхности кофе дрожала тонкая радужная пленка.
— Получила, — сказала она. — За вчерашнего мальчика. Категория сложности «экстра». Коэффициент два и семь.
— Сколько?
— Восемьсот единиц Жемчуга.
Виктор обошел стол и сел напротив. Теперь она видела его лицо — сероватая кожа, красные прожилки в глазах, нервно подрагивающее веко. Он не спал. Но в отличие от ее клиентов, его бессонница была вызвана не травмой, а страхом. Или математикой. Теперь она уже не знала точно.
— Мне нужно шестьсот, — сказал он. — Остальное оставь себе.
Анна покачала головой:
— Я уже перевела все в фонд. Квота в «Саду Угасания» подтверждена. Через месяц я ложусь на очистку.
В кухне повисла тишина. Холодильник загудел особенно громко, заполняя пространство механическим жужжанием. Виктор смотрел на нее, и Анна видела, как в его зрачках что-то схлопывается, какая-то внутренняя дверца, за которой он держал остатки самоконтроля.
— Ты перевела все восемьсот? — переспросил он очень тихо. — Ничего не оставила на счету?
— Мне нужна полная очистка. Это стоит восемьсот.
— А мне нужно отдать долг. Это стоит шестьсот. Или через две недели со мной случится то, что ты обычно забираешь у своих пациентов. Только мне уже никто не поможет.
Он уперся ладонями в столешницу и подался вперед. Анна заметила, что ногти у него обкусаны до мяса. Когда-то она обратила бы на это внимание раньше. Когда-то она вообще замечала его состояние. Теперь ее эмпатия работала только в рамках профессионального протокола, а дома отключалась, как перегоревшая лампочка.
— Сама отдашь, — произнес Виктор раздельно, — или силу применить? Мне долги раздать нужно.
Последние слова он почти прокричал. Анна вздрогнула, но не от громкости. От интонации. Так кричат люди, у которых заканчивается время.
— Что значит «силу применить»? — спросила она. — Ты собираешься меня ударить?
— Хуже. Я подам запрос на блокировку твоей медицинской страховки. У меня есть основания. Ты нарушила протокол в прошлом квартале. Помнишь ту женщину с послеродовой депрессией? Ты провела с ней на два сеанса больше, чем разрешено квотой. Из жалости. Из человеческой жалости, которой у тебя теперь нет и в помине. Я знаю, потому что ты сама мне рассказала. Этого достаточно для служебного расследования. Квоту в «Сад» аннулируют. Ты не получишь очистку. Ты останешься со всем, что накопила. Навсегда.
Анна смотрела на мужа. Корица, подумала она вдруг. Я отдала ему корицу. А он хочет отнять у меня тишину.
— Кому ты должен? — спросила она.
— Синдикату Новака. Ты знаешь эту фамилию.
Анна знала. Грегор Новак контролировал треть теневого рынка психоактивных веществ, включая нелегальные сеансы с нелицензированными эмпатами. Ходили слухи, что у него работают бывшие коллеги Анны, сломавшиеся профессионалы, которые больше не могли пройти государственную сертификацию. Они брали дешевле. И часто оставляли клиентов в худшем состоянии, чем забирали.
— Как ты умудрился влезть в долги к Новаку?
— Я пытался заработать. На разнице курсов Жемчуга. Думал, раз моя жена — ведущий эмпат-интегратор, у меня есть инсайдерская информация. Ошибся. Рынок пошел вниз. Я должен шестьсот единиц. Или меня разберут на органы. Буквально.
Виктор заплакал. Это были первые настоящие слезы, которые Анна видела у него за пять лет брака. Она привыкла к чужим слезам на работе, они были материалом, субстанцией, с которой она умела обращаться. Но слезы мужа оказались неожиданно горячими. Она почувствовала, как внутри что-то слабо отзывается, какой-то атавистический рудимент эмпатии, еще не выжженный профессиональным выгоранием.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую отозвать перевод.
Перевод отозвать не удалось. Средства уже ушли в фонд «Сада Угасания», а возврат по медицинским квотам занимал до тридцати рабочих дней. У Виктора было тринадцать.
Тогда Анна сделала то, чего никогда не делала раньше. Она поехала к клиенту.
Отец мальчика жил в новостройке на окраине города, в квартире с голыми бетонными стенами и пластиковыми окнами, с которых еще не сняли заводскую пленку. Он открыл дверь после четвертого звонка — мужчина лет сорока с глубокими залысинами и взглядом человека, который разучился удивляться. Анна назвала себя. Он впустил ее без вопросов. Видимо, решил, что таков протокол — эмпаты иногда навещают бывших пациентов для контроля состояния.
— Как Максим? — спросила Анна.
— Спит, — ответил мужчина, и в этом слове было столько благодарности, что Анне стало физически больно. — Первый раз за три месяца спит всю ночь. Ему снится что-то хорошее. Он просыпается и говорит про пирог с корицей. Говорит, помнит запах. У нас никто никогда не пек пирогов с корицей. Жена не умела. Я не понимаю, откуда это воспоминание.
— От меня, — сказала Анна.
Мужчина посмотрел на нее внимательнее. Что-то в его взгляде изменилось — благодарность смешалась с жадным любопытством. Так смотрят на донора, у которого можно попросить еще.
— Вы можете что-то еще забрать? У меня есть кое-что. Собственное. Не связанное с сыном.
— Что именно?
— Память о жене. О том, как она умирала. Я не могу жить с этим. Официально я не подхожу под критерии — недостаточно тяжелый случай, отказ по квоте. Но вы же можете частным порядком? Я заплачу.
Анна покачала головой:
— Частные сеансы запрещены. У меня нет лицензии на подпольную практику.
— У меня есть сто пятьдесят единиц Жемчуга. Неофициальных. Я продал машину.
Сто пятьдесят плюс двести, которые Виктор сумел наскрести за сутки, продав ее украшения и свою коллекцию винтажных часов. Оставалось еще двести пятьдесят. Анна смотрела на мужчину и думала о том, что ее личность уже расщеплена на десятки фрагментов, разбросанных по чужим сознаниям. Один фрагмент сейчас видит сны о корице. Другой, отданный три месяца назад женщине с паническими атаками, теперь помогает ей спокойно заходить в метро. Третий, самый старый, подаренный первому пациенту пять лет назад, возможно, уже истончился до неразличимости, смешался с чужой психикой, перестал быть ею. Если она отдаст еще немного, что изменится?
— Я проведу сеанс, — сказала она. — Но не здесь. У меня дома. Завтра в девять вечера.
Выйдя из подъезда, она прислонилась спиной к холодной бетонной стене и закрыла глаза. Внутри что-то тихо потрескивало, будто лед на весенней реке. Она подумала о «Саде Угасания» — белые палаты, мягкий свет, капельницы с изотопическим раствором, который будет вымывать из ее нервной системы чужую боль слой за слоем. Месяц, и она выйдет оттуда пустой. Чистой. Ничьей. Эта мысль раньше приносила покой. Теперь — смутную тревогу, похожую на предчувствие потери.
Дома Виктор встретил ее с лихорадочным блеском в глазах.
— Новак хочет личной встречи.
— Зачем?
— Он знает, кто ты. Знает твою категорию. Ему нужен сеанс. Он готов списать весь оставшийся долг в обмен на одну интеграцию.
— Что за случай?
— Его собственный. Он хочет избавиться от воспоминания. Первое убийство. Это было двадцать лет назад, но он говорит, что оно мешает ему принимать решения. Делает мягким. Сентиментальным. Он хочет стать эффективнее.
Анна почувствовала, как дрожь в пальцах усиливается. Синдром накопления — профессиональная болезнь эмпатов, когда чужая боль начинает резонировать с собственной нервной системой, создавая что-то вроде эмоциональной опухоли. У нее была начальная стадия. Восемьсот единиц Жемчуга от вчерашнего мальчика не помогли, потому что деньги не лечат, они только дают доступ к лечению.
— Ты понимаешь, о чем просишь? — спросила она. — Забрать вину у убийцы. Сделать его свободным от совести. Ты понимаешь, кого я выпущу в мир?
— А ты понимаешь, что через двенадцать дней меня убьют? — Виктор схватил ее за плечи, и Анна физически ощутила его страх — липкий, горячий, пробивающийся сквозь ее защитные барьеры, как кислота сквозь пластик. — Ты эмпат. Ты должна чувствовать, что я сейчас испытываю. Неужели тебе все равно?
— Мне не все равно, — сказала Анна. — Но я чувствую не только тебя. Я чувствую всех, с кем работала. И того, кого убьет Новак после того, как я сниму его вину. Я почувствую и его тоже.
— Ты не узнаешь. Ты никогда не узнаешь, кого он убьет. Это будет абстракция. А я — конкретный человек, твой муж, который стоит перед тобой и просит о помощи.
Анна высвободилась из его хватки. Прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и долго смотрела на свои руки — тонкие запястья, синеватые вены, дрожащие кончики пальцев. Она вспомнила, как на втором курсе Академии их учили работать с эмоциональным переносом. Профессор Морган, старый эмпат с совершенно седыми глазами — редкая мутация, признак глубокой интеграции, — говорил: «Самое опасное — это решить, что ты имеешь право судить. Мы не судьи. Мы проводники. Мы забираем боль и отдаем покой. Мораль оставьте философам».
Но она давно перестала быть просто проводником. Где-то по пути она начала отдавать больше, чем забирала. И это «больше» было ею самой.
Сеанс с отцом мальчика прошел на следующий вечер. Анна приняла его в гостиной, усадила в кресло, настроила аппаратуру — стандартный набор для надомной работы, зарегистрированный и опломбированный государственной комиссией. Виктора попросила уйти. Он не спорил.
Воспоминание оказалось тяжелым. Женщина умирала от рака поджелудочной железы, долго, мучительно, и муж сидел рядом все три месяца, впитывая каждую минуту ее боли. Анна забрала это. Взамен отдала другое — запах мокрого асфальта после летнего дождя, свои босые ноги на теплой дороге, смех, кажется, она тогда смеялась. Теперь этого воспоминания у нее не осталось. Она проверила сразу после сеанса, пока клиент приходил в себя. Да, пустота. Восемь лет, дача, гроза только что прошла, она выбежала на улицу босиком. Теперь там ничего.
— Сто пятьдесят единиц переведены на ваш счет, — сказал мужчина, поднимаясь с кресла. Он выглядел так, будто с его плеч сняли бетонную плиту. — Спасибо.
— Не за что, — ответила Анна.
Она проводила его до двери и заперла замок. Потом прошла в ванную, включила воду и долго смотрела в зеркало. Седых глаз у нее не было. И никогда не будет. Она не доживет до мутации — профессиональное выгорание убьет ее раньше.
Через три дня Анна стояла перед дверью в пентхаус Грегора Новака. Виктор остался в машине в квартале отсюда — Новак не разрешил ему присутствовать. Охрана проверила ее на оружие и психоактивные импланты, изъяла мобильный терминал, заставила подписать бумагу о неразглашении. Анна подписала, не читая. Какая разница.
Новак оказался невысоким сухощавым человеком лет шестидесяти, с аккуратной седой бородкой и манерами университетского профессора. Он принял ее в кабинете, обшитом темным деревом, предложил чай. Анна отказалась.
— Я ценю ваш профессионализм, — сказал Новак, усаживаясь в кожаное кресло напротив. — Ваш муж — дурак, но вы произвели на меня впечатление. Восемьсот единиц за сеанс — это уровень мастера. Я изучал ваш профиль. Вы ни разу не имели рекламаций. Ваши клиенты показывают стопроцентную ремиссию.
— Чего вы хотите? — спросила Анна.
— Двадцать три года назад я убил человека. Не за деньги. Из ревности. Это было глупо, по-молодому, но последствия оказались неожиданными. Я не мог спать. Мне снился его взгляд. Понимаете, он смотрел на меня перед смертью с удивлением. Не со страхом, не с ненавистью, а с удивлением. Как будто не мог поверить, что я это делаю. Этот взгляд преследует меня до сих пор. Из-за него я стал осторожным. Из-за него я иногда отпускаю людей, которых должен был бы наказать. Из-за него я слаб.
— Вы хотите, чтобы я забрала это воспоминание?
— Полностью. Вместе с эмоциональным зарядом. Я хочу стать свободным.
Анна смотрела на него. Морщинки вокруг глаз, тонкие губы, дорогой костюм. Человек, который двадцать три года носит в себе чужой удивленный взгляд и хочет наконец выбросить его на помойку. Чтобы убивать спокойно.
— Хорошо, — сказала она. — Я проведу сеанс.
Она достала портативный интегратор — небольшую коробочку с электродами, подключила к вискам Новака и к своим. Аппарат пискнул, настраиваясь на альфа-ритм. Анна закрыла глаза и начала погружение.
Воспоминание оказалось именно там, где она и ожидала, — в глубоких слоях лимбической системы, обернутое в кокон из страха и подавленной агрессии. Молодой Новак, двадцать три года назад, стоит над телом человека с проломленным черепом. В руке — окровавленная статуэтка. Удивленный взгляд жертвы. Последний выдох.
Анна начала стандартный протокол изъятия, но на середине процесса остановилась.
Она сделала то, чему ее никогда не учили в Академии. То, что было запрещено профессиональной этикой и уголовным кодексом. Она не стала забирать воспоминание. Вместо этого она открыла собственные накопленные резервуары — всю боль, которую собирала годами, всю чужую бессонницу, все панические атаки, все слезы, все погребальные марши, все прощальные взгляды, — и начала вливать их в сознание Новака. Медленно, методично, как вливают яд в вену.
Новак дернулся. Его веки задрожали. Из горла вырвался сдавленный хрип.
— Что… — попытался сказать он, но Анна уже не слушала.
Она вливала в него аварию семилетнего мальчика, послеродовую депрессию женщины с тремя детьми, смерть матери от рака поджелудочной железы, страх метро, панику перед открытыми пространствами, бессонницу ветерана войны, который не мог спать с тех пор, как вышел в отставку, горе девочки, потерявшей собаку, отчаяние старика, пережившего инсульт и потерявшего речь. Все, что она копила годами. Все, от чего хотела избавиться в «Саду Угасания».
Она отдавала это не взамен. Она отдавала это в подарок. Бесплатно.
Сеанс длился сорок минут. Когда Анна открыла глаза, Новак сидел в кресле, уставившись в одну точку. Из его рта текла тонкая струйка слюны. Глаза были открыты, но взгляд — отсутствующий. Он не моргал. Не двигался.
Анна отсоединила электроды, убрала интегратор в сумку и подошла к двери. Охрана посмотрела на нее вопросительно.
— Ему нужно отдохнуть, — сказала она. — Не беспокойте его пару часов. Процесс интеграции глубокий.
Она вышла из здания. Ноги несли ее по улице мимо дорогих магазинов и ресторанов, мимо прохожих, которые не знали и никогда не узнают, что только что произошло в пентхаусе на сороковом этаже. Анна чувствовала странную легкость. Она впервые за много лет была почти пустой. Она вылила из себя все. Осталось только то, что принадлежало ей изначально — или то, что она считала своим изначально. Она уже не знала точно.
В машине Виктор схватил ее за руку.
— Ну что? Все прошло?
— Прошло.
— Долг списан?
— Будет списан, когда он придет в себя.
— А когда он придет в себя?
Анна посмотрела на мужа. Его лицо выражало надежду пополам со страхом. Она вдруг поняла, что ничего к нему не чувствует. Вообще ничего. Даже того слабого отголоска жалости, который был раньше. Она вылила жалость в Новака вместе с остальным.
— Никогда, — сказала она. — Он не придет в себя никогда.
Виктор побледнел.
— Что ты сделала?
— Я отдала ему все. Бесплатно. В благотворительном порядке.
— Ты понимаешь, что его люди придут за нами через сутки? Максимум через двое? Ты понимаешь, что ты нас убила?
Анна отвернулась к окну. Мимо проплывали огни вечернего города. Красиво. Когда-то она любила ночные огни. Теперь она не знала, любит ли она их до сих пор или это воспоминание тоже ушло к кому-то из клиентов, и она смотрит на них пустыми глазами.
— Ты хотел отдать долг, — сказала она. — Я отдала. Твой долг перед Новаком закрыт. Он больше ничего не потребует.
— Он не потребует, потому что будет в коме!
— Это детали. Ты не уточнял, в каком именно состоянии должен находиться кредитор после выплаты долга.
Виктор замолчал. Машина ехала по ночному городу, и в салоне было тихо, только шины шуршали по асфальту да где-то далеко выла сирена.
Они не поехали домой. Анна знала, что дома теперь нет — есть место, которое будут проверять первым. Виктор вел машину к каким-то знакомым на другом конце города, и его руки тряслись на руле. Анна смотрела на его трясущиеся руки и вспоминала свои. Ее пальцы больше не дрожали. Дрожь прошла. Может быть, потому, что она опустошила резервуары. Может быть, потому, что утратила последние остатки нервной чувствительности. Она не знала и не хотела проверять.
Они провели три дня в тесной квартире на окраине, вздрагивая от каждого звонка. Виктор мониторил новости. Новак был жив, но в глубокой кататонии. Его заместители начали делить активы, и им было не до мелких должников. Охота на Анну не началась — она просто перестала кого-либо интересовать. Синдикат погрузился в хаос передела власти.
На четвертый день Виктор сказал:
— Все кончено. Они забыли про нас.
Анна сидела на продавленном диване и смотрела в стену. Она слышала его слова, но они доходили до нее как через толщу воды. Кончено. Забыли. Про нас. Каждое слово было отдельным, и они не складывались в общий смысл.
— Анна, — позвал Виктор. — Ты слышишь меня?
Она повернула голову. Он стоял в дверном проеме, улыбающийся, с влажными глазами, и тянул к ней руки.
— Мы свободны. Свободны, понимаешь? Ты спасла нас. Ты — моя главная премия в этой жизни.
Анна смотрела на его протянутые руки. Потом подняла взгляд к его лицу. Улыбка. Влажные глаза. Слова.
— Премия? — переспросила она тихо.
— Да. Самая главная награда. Моя жена. Мой эмпат. Мое спасение.
Анна медленно встала с дивана. Подошла к нему вплотную. Виктор все еще улыбался, не понимая. Она смотрела в его глаза и не находила там ничего — ни любви, ни боли, ни памяти о корице, ни запаха мокрого асфальта. Только пустота, которая отражала ее собственную пустоту.
— Я знаю, что ты премию получила, — произнесла она, и Виктор замер, узнавая интонацию. Это была его собственная интонация из той ночи на кухне. — Сама отдашь, или силу применить? Мне долги раздать нужно.
Он отступил на шаг.
— О чем ты?
— Твой долг передо мной. Ты должен мне память о том, кем я была. Расскажи мне про корицу. Расскажи про летний дождь и босые ноги. Про нашу первую встречу. Про то, как ты сделал мне предложение. Про все, что я тебе отдала за эти годы. Я хочу получить обратно. Сама отдашь или силу применить?
Виктор побледнел. Он смотрел на нее и не узнавал. Перед ним стояла женщина с пустыми глазами и ровным голосом, похожая на его жену, но лишенная всего, что делало ее человеком.
— Ты не хочешь этого вспоминать, — сказал он осторожно. — Это сделает тебе больно.
— Больно? — Анна чуть наклонила голову. — Откуда ты знаешь? Ты эмпат? Ты чувствуешь мою боль? Или ты просто боишься, что, вспомнив все, я перестану быть удобной?
— Анна, пожалуйста…
— Ты хочешь, чтобы я оставалась пустой. Это удобно. Пустая жена не задает вопросов. Пустая жена не упрекает. Пустая жена — премия, которую не нужно отрабатывать. Но это не премия, Виктор. Это кража.
Она развернулась и пошла к выходу. Виктор схватил ее за руку.
— Куда ты? Там опасно! Синдикат…
— Синдикату плевать на меня. Я пустая. Во мне ничего не осталось — ни ценной информации, ни способностей. Я больше не эмпат. Я никто. А никто никому не интересен.
Она высвободила руку и вышла из квартиры.
Лифт не работал, и Анна спускалась по лестнице пешком, считая ступени. Восемнадцать этажей. Триста шестьдесят ступеней. На двести тридцать пятой она остановилась и впервые за много лет заплакала, сама не зная, о чем плачет. Слезы текли по щекам, и она не могла понять, ее это слезы или чьи-то еще, забытые в каком-то дальнем резервуаре. Может быть, это просто остаточная влага, которую организм выводил за ненадобностью. А может быть, что-то настоящее, что уцелело на самом дне.
Она вытерла лицо рукавом и пошла дальше.
Архив Потерянных Функций располагался в старом здании на северной окраине города, там, где заканчивалась жилая застройка и начинались промзоны. Раньше здесь был завод по переработке Жемчуга, потом его закрыли, и государство передало помещение под хранение профессиональных протоколов. Здесь работали бывшие эмпаты — те, кто утратил дар, но сохранил рассудок. Они не проводили сеансов. Они только систематизировали записи.
Анна пришла туда через неделю после того, как ушла от Виктора. Директор Архива, пожилая женщина с совершенно белыми глазами — мутация, поздняя стадия, — выслушала ее короткий рассказ, задала несколько формальных вопросов и предложила должность архивариуса.
— У нас текучка, — сказала она. — Многие не выдерживают. Слишком тихо. Слишком много чужих историй и ни одной своей. Но вам, кажется, это подходит.
Анна кивнула. Ей дали серый халат, пластиковую карточку-пропуск и провели в огромный зал, уставленный стеллажами с папками. Здесь хранились протоколы всех легальных сеансов за последние тридцать лет — миллионы записей, миллионы судеб, миллионы фрагментов, изъятых из чужих сознаний и переработанных в Жемчуг. Анна должна была сортировать их по категориям.
В первый же день она нашла свое личное дело.
Оно лежало в секторе «Действующие сотрудники», на стеллаже «Высшая категория», между папками двух других эмпатов, с которыми она когда-то училась в Академии. Анна взяла папку в руки. Тонкая картонная обложка, стандартный формуляр. Она открыла первую страницу.
Там было ее имя. Ее регистрационный номер. Бездушное описание профессиональных навыков: «Специализация — детские травмы. Коэффициент эмпатии — 97 процентилей. Рекомендованная нагрузка — до трех сеансов в неделю. Особые отметки: склонность к эмоциональному переносу, рекомендуется контроль куратора». Внизу страницы стояла подпись Виктора. Он когда-то, в самом начале ее карьеры, работал ассистентом в отделе кадров и имел доступ к протоколам. Это он составлял ее первую характеристику.
Анна долго смотрела на его подпись. Потом нашла в ящике стола ручку — обычную шариковую ручку с логотипом Архива — и дописала внизу страницы, под характеристикой, под подписью Виктора, своим новым, угловатым почерком:
«Я знаю, что ты премию получила. Но я вернула ее обратно. Долг платежом красен».
Она закрыла папку и поставила ее обратно на стеллаж.
В зале было тихо, только где-то далеко гудела система вентиляции. Анна взяла следующую папку из стопки неразобранных, открыла и начала читать. Чужая история. Чужой сеанс. Чужое воспоминание о человеке, который двадцать лет назад отдал свой страх высоты, чтобы кто-то другой смог летать.
За окном начинался рассвет. Анна работала.