Алиса кормила малышку, устроившись в широком кресле у окна, когда услышала, как в замке входной двери проворачивается ключ.
Она машинально отметила, что время всего-то начало седьмого, и Олег обычно в это время ещё даже из офиса не выезжал. Торчал на каких-то бесконечных планёрках, которые в их IT-компании называли модным словом «митапы».
Маленькая Соня, почувствовав, что мама напряглась, завозилась, недовольно сморщив личико. Алиса машинально погладила её по тёплой, покрытой нежным пушком головке, снова направляя к груди. В коридоре загремели ботинки, Олег не разувался, по-хозяйски скидывал их.
Алиса внутренне сжалась, ожидая, что он сейчас, как обычно, пройдёт на кухню, шумно откроет холодильник и начнёт выговаривать ей, что опять нет нарезанного мяса или готового ужина, будто она с недельным ребёнком должна была ещё и фуа-гра на подушке из рукколы сооружать.
Но шаги, тяжёлые, чеканные, протопали не на кухню, а прямиком в спальню.
Олег возник на пороге, загородив собой весь дверной проём. Алиса, подняв на него глаза, сразу всё поняла. Он был в своём лучшем костюме, в котором обычно ездил на переговоры с заказчиками, но сейчас пиджак был небрежно расстёгнут, а галстук съехал набок, придавая ему не деловой, а какой-то взъерошенный, разбойничий вид. В одной руке он держал новый спортивный баул, а во второй ноутбук, зажатый под мышкой, и Алиса машинально подумала: «Он что, в командировку собрался, ничего же не говорил, какая командировка. Я только родила, какие могут быть командировки». Она уже открыла рот, чтобы спросить, но Олег опередил её. Голос его прозвучал буднично, словно он сообщал о том, что хлеб закончился.
— Алис, я это, поживу пока у матери. Месяцев, наверное, восемь-десять. Может, год. Ты как раз в себя придёшь, малая немного подрастёт. Ор перестанет стоять круглосуточный, я тогда и вернусь. Денег буду подкидывать, не вопрос. Но этот крик... у меня от него конкретно мозг вытекает через уши, я спать не могу. А мне через три недели проект у шведов защищать, и там такая ответственность, что если я завалю меня сожрут с потрохами и должность тимлида накроется медным тазом. Ты же хочешь, чтобы я должность получил? Там прибавка тысяч семьдесят, нам на всё хватит, и на памперсы твои, и на смеси, если молоко пропадёт.
Алиса слушала этот поток слов, и ей казалось, что она находится внутри какого-то дурацкого, сюрреалистического сна. Муж, отец её ребёнка, человек, который ещё неделю назад держал её за руку в родзале и говорил «дыши, миленькая, дыши, мы справимся, я с тобой», сейчас стоял перед ней со спортивной сумкой и абсолютно серьёзным лицом перекладывал на неё всю ответственность за их общую новорождённую дочь.
Соня, словно почувствовав неладное, действительно начала кряхтеть и набирать воздух в лёгкие для основательного рёва. Алиса, скорее рефлекторно, чем осознанно, начала её укачивать, слегка подпрыгивая на месте.
— Ты сейчас серьёзно, Олеж? — с нарастающим напряжением спросила она, и голос её дрогнул только на последнем слоге. — Ты бросаешь меня с грудным ребёнком, потому что тебе, видите ли, нужно спать? А я, получается, не человек и мне спать не надо? Ты вообще слышишь себя со стороны? Ты отец или кто?
Олег поморщился так, словно у него внезапно разболелся зуб, и переступил с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что разговор его утомляет и отвлекает от каких-то очень важных задач.
— Ну вот, начинается! Алиса, ты мать! У тебя базовые инстинкты, пролактин там, окситоцин, ты вообще должна кайфовать от этого, природа всё предусмотрела! А я мужик, я добытчик, моя задача приносить мамонта, а не успокаивать орущий кусок мяса. Я реально ничего с собой поделать не могу, меня трясти начинает от её визгов. Я неделю не спал уже, у меня тахикардия, в висках стучит, я пару раз за рулём чуть не уснул! Ты что, хочешь, чтобы я в аварию попал и разбился к чёртовой матери? Тебе тогда точно никто денег не принесёт. Я это делаю ради семьи, пойми ты дурацкой своей башкой. Я карьеру строю для вас! А то, что я у мамы перекантуюсь — это временная мера, пересидеть трудные времена. Все нормальные люди так делают.
Соня зашлась в плаче и Алиса почувствовала, как подступает тошнота от чудовищной, циничной лжи, обёрнутой в обёртку псевдозаботы.
Олег говорил так уверенно, так спокойно, что она на секунду даже усомнилась в собственной адекватности. Может, и правда, мир перевернулся, и теперь вот так сбегать от новорождённого ребёнка называется «строить карьеру ради семьи»? Она попыталась поймать его взгляд, но муж старательно уводил глаза в сторону. Это было самое омерзительное, что он не мог смотреть ей в лицо, когда произносил эту дичь. Алиса поняла: решение принято, и никакие её слова, слёзы или доводы сейчас не пробьют эту стену из эгоизма и чьего-то очень «мудрого» совета.
Олег, так и не дождавшись связного ответа, резко развернулся и, задев косяк сумкой, вышел из спальни. Уже из коридора донёсся его голос:
— Всё, через месяц увидимся. На осмотр к педиатру можешь на такси съездить, я оплачу.
Алиса осталась стоять посреди спальни с орущим ребёнком на руках, и внутри неё боролись два чувства — первобытный ужас от того, что она осталась абсолютно одна с этой крошечной, полностью зависимой от неё жизнью, и , кристально чистая ненависть, которая вдруг сфокусировала её сознание на одной точке.
Ненависть к мужу и особенно к его матери, Регине Борисовне. Алиса кожей чувствовала, что это её рук дело. Её «сыночка, ты должен беречь себя», её сладкие речи о том, что «мать всё сама должна уметь».
Регина Борисовна жила в своей идеальной, вылизанной квартире на другом конце города, в доме с консьержем. Её квартира напоминала операционную — ни пылинки, ни соринки, всё на своих местах, и любое отклонение от порядка каралось долгими лекциями о её больном сердце и давлении.
Алиса на дух не переносила эту женщину с губами-ниточками, словно она только что хлебнула уксуса, и манерой говорить слащаво-заботливо. И после двух дней кошмара в одиночку она поняла, что если не выговорится, не выплеснет это всё в лицо Регине, то просто сойдёт с ума. Оставив младенца на попечение своей подруги Кати, Алиса вызвала такси и поехала «на аудиенцию».
Дверь открыл сам Олег, в домашних трениках и с бокалом какого-то смузи в руке. Вид у него был отдохнувший, даже слегка заспанный, и это взбесило Алису больше, чем сам факт его побега. Вот он, её «добытчик», отсыпается тут на харчах, пока она с красными от недосыпа глазами пытается понять, почему здоровый, накормленный младенец заходится в таком оре, словно его режут. Олег даже не удивился, увидев жену. Видимо, Регина Борисовна его уже предупредила, что «твоя истеричка прискачет, как миленькая».
— Ну и зачем ты припёрлась, Алис? Мы ж обо всём договорились — с ленцой превосходства произнёс он, делая глоток и прислоняясь плечом к дверному косяку. — Только давай без скандалов, у мамы давление под двести подскакивает от крика, ей нельзя нервничать.
— У твоей мамы отродясь никакого давления не было, хватит мне мозги компостировать, Олег! — взвизгнула Алиса. — Позови мне сюда эту Железную Леди. Мне есть что ей сказать, глядя в её честные глаза!
Регина Борисовна выплыла из гостиной сама, видимо, подслушивала за углом. Выглядела она как всегда безупречно — кардиган цвета топлёного молока, нитка речного жемчуга, идеальная укладка седых волос волосок к волоску. От неё пахло дорогими духами.
— Алиночка, деточка, ну зачем же так кричать. Ты и так вся взвинченная, гормоны у тебя играют, я всё понимаю, — заворковала свекровь, складывая руки на животе в замок. — Проходи, выпей чайку с мятой, успокой нервы. Олежик тебе всё правильно объяснил, а я только поддержала его решение как мать, потому что оно единственно здравое. Ну что ты, в самом деле, как маленькая? У Олега карьера на взлёте, там такие перспективы открываются, он же не в бирюльки играет, а семью обеспечивает! А твоя задача сидеть с ребёнком и не мешать ему расти профессионально. Ты мать, Алина! Мать должна уметь жертвовать комфортом, сном, всем, это твоя природа, данная Богом. В войну женщины в окопах рожали и ничего, бегали дальше, а ты вон в тёплой квартире с мультиваркой и памперсами жалуешься!
Алиса почувствовала, как её рот растягивается в нехорошей, хищной усмешке. Значит, вот оно как, вот какую песенку тут поют её муженьку, накачивая его этой философией.
— Какая же вы расчётливая, циничная дрянь, Регина Борисовна, — медленно, почти по слогам, чтобы до неё точно дошёл смысл, произнесла Алиса, и увидела, как у свекрови слегка дрогнули веки. — Вы же его на это подбили. Не просто согласились, а именно вы ему эту мысль и подкинули, пока он тут у вас на воскресных обедах сопли на кулак наматывал и жаловался, что дочка спать мешает. Что же вы за мать такая, что воспитали такого морального урода, который от собственного дитя сбегает, едва оно успело родиться? А ты, Олег, ты посмотри на себя в зеркало! Твой «мозг вытекает» от плача родной дочери? А мои мозги, значит, титановые, они выдерживать должны? Я рожала этого ребёнка не от святого духа, между прочим, у неё есть отец! И отец этот сейчас пьёт смузи у мамочки под юбкой, пока я считаю, сколько раз за ночь Соня проснулась!
Олег побагровел, отставил бокал на тумбочку и сделал шаг к Алисе. Его холёное лицо исказила гримаса раздражения и уязвлённого самолюбия.
— Заткни свой поганый рот! Ты как с мамой разговариваешь, истеричка?! Я тебе сказал русским языком: я помогаю деньгами! Тебе этого мало, дура?! Ты хочешь, чтобы я, как тюфяк, сидел на диване, нянчил ребёнка, пока ты будешь сериалы смотреть, и при этом мою должность отдали бы какому-нибудь пронырливому Вадику из отдела аналитики? Да ты хоть понимаешь, что я на этой должности смогу вас обеих обеспечить так, как тебе и не снилось? Нет, ей, видите ли, подавай муженька с погремушкой! Так я тебе не сиделка. Найми няню. Вон, Катька твоя за копейки прибежит, раз ты такая беспомощная! В мои обязанности входит приносить деньги и обеспечивать стратегическое развитие семьи, а тактические вопросы, вроде того, сколько раз подтереть задницу младенцу, это твой функционал, и не надо его перекладывать на меня!
Алиса слушала этот поток самодовольного, корпоративного бреда, и ей хотелось расхохотаться ему в лицо. Он реально видел их семью как какой-то стартап, где у каждого свой KPI, и его показатель банковский перевод раз в месяц. А то, что она сейчас сходила с ума от усталости и чувства абсолютной брошенности, это было, видимо, просто её личной неэффективностью.
— Ты закончил свою презентацию, тимлид хренов? — сквозь зубы процедила она, и голос её зазвенел от гнева. — Тогда слушай сюда. Стратегическое развитие нашей семьи заключается в том, что ты сейчас же, слышишь, сейчас же собираешь свои манатки и едешь домой. И ты будешь просыпаться к дочери через раз, и будешь её укачивать, и будешь учиться мыть её и пеленать. Ты пройдёшь через этот кошмар вместе со мной, потому что это твой ребёнок, Олег, твой, а не какой-то баг в твоей идеальной системе! А если ты сейчас скажешь «нет», то я подаю на развод и на алименты.
Регина Борисовна, которая всё это время стояла с невозмутимым лицом, внезапно фыркнула, словно рассерженная кошка.
— Алиночка, ты рот-то свой захлопни, пока тебя тут слушают по доброте душевной! Алименты она получит, размечталась! Мы адвоката найдём такого, что и ребёнка тебе не оставят! Я своего сына в обиду не дам, поняла? Он у меня золотой мальчик, умница. Он с отличием физмат закончил, пока ты свои гуманитарные сопли жевала в педе! И не ему ночей не спать из-за того, что младенец плачет! Младенцы плачут, и это забота матери, а мужчина должен высыпаться, иначе у него интеллект падает и аналитические способности. Ты хочешь, чтобы из-за твоего эгоизма он деградировал? Да кому ты нужна будешь разведёнкой и ребёнком на шее? Сиди и молись Богу, что он тебе деньги дает!
Этот брезгливый, менторский тон пробил последнюю стену терпения Алисы. Она посмотрела на Олега, который стоял, набычившись. Он не собирался вмешиваться, он был полностью согласен с матерью и смотрел на жену как на взбесившуюся прислугу, которая забыла своё место.
— Всё ясно, — сказала Алиса. — Я поняла вашу позицию. А напоследок, Регина Борисовна, хочу вам историю рассказать. Историю про вашего золотого мальчика, про которую он вам вряд ли докладывал. Года три назад, когда мы только съехались, у него случилась одна неприятность. Он тогда ввязался в одну очень глупую авантюру с криптотрейдингом на заёмные деньги и влетел в серьёзные долги. Пришли ребята очень серьёзной наружности и сказали, что если в течение трёх дней он не вернёт деньги, то его красивое лицо станет ещё красивее. Они ему скулы перекомпонуют без наркоза. И знаете, кто его спас? Я, Регина Борисовна. Я, ваша невестка с «гуманитарными соплями», продала свою однушку, доставшуюся от покойной бабки, и закрыла его долг. Продала тайком, без расписок, просто потому что любила этого придурка и думала, что он будет отцом моих детей. И он им стал, да, только вот отца в нём не оказалось. Оказался маменькин сынок, который при первом же детском крике наложил в штаны и убежал к вам под подол. Так что, мои вам аплодисменты, вы прекрасно поработали над его воспитанием. Я сейчас уйду, и через час вам на почту упадёт заявление о расторжении брака, которое я отправлю из дома. И я найму адвоката, причём самого зубастого, какого только смогу найти. Посмотрим, поможет ли вашему сыночку его физмат на суде по разделу имущества и установлению порядка общения с ребёнком.
Повисла пауза. Олег побледнел так, что стали видны мелкие веснушки на носу, проступившие даже сквозь его смугловатый оттенок кожи. Рот его приоткрылся, но ни звука оттуда не вырвалось. Он смотрел на Алису так, словно впервые увидел. Не удобную жену, которая всегда соглашалась и поддерживала, а чужого, жесткого и очень опасного противника, который знает его постыдную тайну и без колебаний вывалил её прямо под ноги его обожаемой матери. Регина Борисовна же, напротив, пошла красными пятнами. Жемчуг на её шее слегка задрожал, и она прижала холёную руку к груди, точно хватаясь за своё мифическое сердце.
Алиса не стала дожидаться ответа. Она развернулась на каблуках, вышла в коридор и сама захлопнула за собой входную дверь. Ей предстояло в одиночку вырастить дочь, разобраться с работой на удалёнке, найти деньги на няню, возможно, даже переехать в квартиру поменьше. Мысль об этом не вызвала паники, а лишь горьковатую решимость. Она уже поняла, что войну она объявила, и первый бой только что выиграла.
Прошло три месяца. За окнами был уже ноябрь, срывавший с деревьев последнюю, пожухлую листву, и заливистый, требовательный плач Сони звучал теперь по-другому.
Алисе уже не казалось, что это конец света. Она научилась различать оттенки этого плача, понимать, когда дочь голодна, когда у неё болит живот, а когда ей просто хочется на ручки и слышать мамин голос.
Они с Катей разработали чёткую систему дежурств, и теперь у Алисы были драгоценные три-четыре часа днём, чтобы поспать или взяться за подработки — она верстала сайты и писала SEO-тексты, и денег, в сочетании с алиментами, которые суд, после шестиминутного заседания и абсолютно сухого, безэмоционального выступления адвоката Алисы, присудил Олегу, хватало на жизнь.
Олег на суде выглядел жалко. Он мялся, что-то лепетал о том, что его «не так поняли» и что «он бы обязательно вернулся», но судья с огромным стажем и, видимо, сотнями подобных дел за плечами, даже не стала вникать в его запутанные объяснения про карьерный рост и шведских заказчиков. Она просто шлёпнула печать и пробормотала: «Свободны».
Регина Борисовна на заседание не пришла. То ли действительно слегла со своим давлением, то ли просто не захотела смотреть на позор сына, которого «оклеветала эта хищница».
Алисе было всё равно, она вышла из здания суда и глубоко вдохнула свежий воздух, чувствуя, как с плеч сваливается груз попыток сохранить то, что и семьёй-то назвать было нельзя.
Однако спокойствие длилось недолго. В середине ноября в дверь позвонили. Алиса, как раз укладывавшая дочь в кроватку, накинула на плечи кофту и пошла открывать, ожидая увидеть курьера с очередной упаковкой памперсов.
На пороге стоял Олег, но какой-то совершенно другой Олег. Не тот самодовольный хлыщ в дорогом костюме, а растерянный мужик в мятой куртке и с трёхдневной щетиной на щеках. Под глазами у него залегли тени, и Алиса с некоторым удивлением поняла, что выглядит он даже хуже, чем она в самые трудные ночи после родов.
— Привет, — сказал он, и голос его был лишён прежних самоуверенных интонаций. — Можно войти? Я на минуту. Я... мне поговорить надо.
Алиса пропустила его в коридор, скрестив руки на груди и не предлагая раздеться или пройти на кухню. Бывший муж огляделся, словно впервые видел эту квартиру, и потёр переносицу нервным жестом.
— Короче, Алис, я не знаю, с чего начать. У меня... у нас с мамой всё плохо. Очень плохо. Я не знаю, что делать. Ты была права, тысячу раз права, я дурак и тряпка, я всё испортил, прости меня, пожалуйста, прости! — затараторил он, и в его глазах Алиса с изумлением увидела слёзы. — Я кредитов набрал, когда жил у неё. Думал, на повышение выйду, всё отдам, а меня из-за этого развода... короче, шведы узнали, что у меня семейные проблемы и что я эмоционально нестабилен, они отозвали оффер на должность тимлида и отдали Вадику! Вадику, прикинь, этому слизняку! И теперь я рядовой разработчик, денег в два раза меньше, а кредиты висят, и проценты капают. Мама сказала, что я дебил и неудачник, который не смог удержать бабу с ребёнком! Она мне такого наговорила вчера вечером, ты бы слышала! Что я позор семьи, что я её в могилу сведу, что она всю жизнь на меня положила, а я просрал всё, что она строила! И знаешь, что я сделал? Я впервые в жизни посмотрел на неё и не увидел маму. Я увидел злую, эгоистичную сте.рву, которая всю жизнь просто манипулировала мной. И я ушёл оттуда. Я ночевал у друга на диване, а сегодня пришёл... Алиса, я знаю, что не имею права просить, но можно мне... просто увидеть дочь? Просто посмотреть на неё, пока она спит? Я принёс ей игрушку, вот, погремушку, я сам выбирал.
Он полез в карман своей помятой куртки и вытащил оттуда нелепого слона с огромными ушами. И от этой дурацкой, трогательной игрушки в его трясущихся руках, в груди у Алисы что-то надорвалось. Она смотрела на этого раздавленного жизнью человека, который только сейчас, потеряв всё, начал что-то смутно понимать, и не чувствовала ни торжества победителя, ни злорадства. Может жалость, но точно не любовь.
Доверия к нему не было ни на грош, и она понимала, что этот визит может быть очередной манипуляцией, попыткой вернуться в тёплое гнездо, когда своё собственное оказалось разорённым и неудобным. Но в то же время она понимала, что если она сейчас захлопнет дверь перед его носом, она, возможно, лишит свою дочь шанса на настоящего отца. Того, кто рождается не в момент зачатия, а в момент боли и осознания своих ошибок.
— Игрушку положи на комод. Руки помой в ванной и иди сюда, — сказала Алиса сухо, без намёка на тёплый приём. — Соня спит, ты постоишь рядом с кроваткой ровно десять минут. Трогать её нельзя.
Олег кивнул и, не говоря больше ни слова, прошел в ванную. Алиса слышала, как он долго, тщательно трёт руки под краном. Она прошла в спальню и остановилась у дверного косяка, наблюдая за тем, как её бывший муж входит в комнату, где спала их дочь.
Он подошел к кроватке так осторожно, словно ступал по минному полю. Огромный, нелепый в своей помятой куртке, которую так и не снял, он замер над спящей Соней и просто смотрел. Алиса видела, как дрогнул его кадык, как он судорожно сглотнул. Его рука, уже было потянувшаяся к одеяльцу, замерла в воздухе и безвольно упала обратно.
Соня во сне смешно причмокнула губами, вытянув их куриной гузкой, и Олег издал странный, горловой звук, похожий на сдавленный всхлип. Он простоял так минут семь , а потом, так же молча, на негнущихся ногах, вышел из спальни и плотно прикрыл за собой дверь.
На кухне Алиса поставила перед ним чашку с кофе и села напротив. Без всяких предисловий, глядя ему прямо в переносицу, начала допрос. Никаких слезливых «за что ты так со мной» — это всё уже отплакано бессонными ночами, пока он дрых в стерильной спаленке у мамочки. Её интересовали сухие, конкретные факты: сумма долга, название банка, график платежей, процентная ставка. Олег путался в цифрах, краснел, когда она ловила его на нестыковках, и в итоге вывалил на стол всё — и дурацкий потребительский кредит, и микрозайм под грабительский процент, и даже пятьдесят тысяч, которые он, уже будучи в разводе и совершенно отчаявшись, занял у какого-то скользкого типа с работы по имени Марат, пообещав отдать через неделю и, конечно же, не отдав.
— Ну и влип ты, Олежек, по самое некуда, — констатировала Алиса. — Если будешь платить такими темпами, то через полгода к тебе придут уже не коллекторы из банка, а сам Марат со своими друзьями, и тогда твои проблемы с работой покажутся тебе милой забавой. Ты когда последний раз нормально ел, кстати? Выглядишь как после голодовки.
Олег помотал головой, отпил кофе и поморщился.
— Я не знаю, Алис, — сказал он глухо. — Я реально не знаю, что делать. Я думал, я умный, я думал, я всё просчитал, а оказалось, что я полный ноль без палочки. Мать меня выгнала, ты меня выгнала, с работой всё через пень-колоду, денег нет, жить негде. Я думал, самое трудное — это ночью вставать к ребёнку, а оказалось, что самое трудное — это когда ты никому не нужен. Я сидел вчера у Пашки на диване и думал — вот я сейчас умру, и никто даже не заметит, пока трупный запах через вентиляцию к соседям не пойдёт.
— Не паясничай, — резко оборвала его Алиса, и он осёкся. — Дешёвая мелодрама тут ни к чему. Свою порцию жалости ты уже получил у мамочки в полном объёме. Сейчас вопрос не в том, какой ты несчастный, а в том, что ты собираешься делать дальше, чтобы твоя дочь, которая понятия не имеет о твоих душевных терзаниях, получала от тебя не только алименты, но и хоть какое-то подобие отца. И чтобы я не боялась, что однажды мне позвонят из морга или из полиции и скажут, что отец моего ребёнка выпрыгнул из окна, потому что запутался в долгах. Мне это надо, как ты думаешь?
— Я хочу попробовать всё исправить, — произнёс Олег. — Я не знаю, получится ли. Но я хочу. Я хочу научиться быть отцом. Я хочу выплатить долги. Я хочу... я хочу, чтобы ты когда-нибудь посмотрела на меня и не плевалась от отвращения. Я понимаю, что уже никогда не буду твоим мужем, и я это заслужил. Но я могу попытаться стать нормальным отцом для Сони. Если ты мне это позволишь, я сделаю всё, что ты скажешь.
Алиса долго смотрела на него, вертя в пальцах пустую чашку, и в голове её проносились обрывки мыслей. Слишком свежа была память о том, как он стоял в дверях со своей дурацкой спортивной сумкой и говорил про «вытекающий через уши мозг». Слишком хорошо она помнила каждую секунду того унижения.
Но она помнила и другое — их первые годы, когда он ещё не впитал в себя всю эту ядовитую философию «добытчика и наседки». Где-то там, под слоями эгоизма, возможно, ещё теплился тот парень, в которого она когда-то влюбилась.
— Значит, так, — сказала Алиса, и голос её звучал по-деловому, как у прораба, который объясняет новичку план работ на объекте. — Жить у нас ты не будешь, и не мечтай даже. Будешь снимать угол, желательно в этом же районе, чтобы не тратить время на дорогу, когда будешь приходить к дочери. Приходить будешь строго по расписанию, которое я составлю, и опаздывать я тебе не советую, у меня нет лишнего времени ждать твоих аудиенций. Вставать к Соне по ночам ты будешь через раз, когда я решу, что ты готов остаться на всю ночь. И ты будешь менять подгузники, и купать её, и укачивать, и я буду стоять и комментировать каждое твоё кривое движение, пока ты не научишься делать это лучше меня. Про кредиты: завтра мы вместе садимся и составляем финансовый план, я тебе покажу, как вести бюджет. Марату звонишь при мне и договариваешься о рассрочке. И последнее. Твоя мать. Я не хочу её видеть, слышать, и знать о ней ничего не хочу. Если она вдруг заявится сюда, ты сам будешь её выставлять, и так, чтобы она забыла сюда дорогу. Если ты с ней начнёшь опять секретничать и слушать её советы, наша договорённость аннулируется. Ты понял меня, Олег? Это мои условия, они не обсуждаются, и если хоть один пункт тебя не устраивает — дверь открыта.
Олег выслушал её не перебивая.
— Спасибо тебе, — прошептал он, не поднимая головы. — Я не подведу. Клянусь тебе дочкой. Я не подведу больше никогда.
— Иди, — сказала она. — Это твой первый экзамен. Возьми её на руки, дай бутылочку со смесью, она в подогревателе стоит на столике, и не вздумай её трясти. Я буду рядом и буду комментировать, как обещала.
Олег встал и немного сутулясь, словно ожидая удара, пошёл в спальню. Алиса смотрела ему в спину и думала о том, что это, возможно, начало очень долгого и трудного пути.