Длинный стол в султанских покоях был накрыт на восемь персон. Хрусталь в низких вазах отражал дрожащий свет сотни свечей, но даже это сияние не могло разогнать полумрак, который, казалось, сгущался в углах комнаты. Слуги в белых фесках двигались бесшумно, как тени.
Во главе стола восседала Валиде Эметуллах Султан — живая легенда, чей взгляд был тяжелее любой короны. Справа от неё занял место султан Ахмед III, сегодня непривычно задумчивый и даже весёлый. Слева расположились прибывшие гостьи: Хатидже Султан, чьё красивое лицо казалось вырезанным из мрамора, Айше Султан, которая кусала губы, стараясь не выдать волнения.
Рядом с Ахмедом сели его юные племянники — сыновья покойного брата. Шехзаде Махмуд, уже носивший в узких глазах тень будущей власти, держался с холодной вежливостью. Его младший брат Осман, пятнадцатилетний, с детской ещё мягкостью в чертах.
На противоположном конце стола — подальше от мужчин, ближе к выходу — сидела Бану султан с дочерью Фатьмой Султан. Девочка вертелась на подушках, пока мать не прикрикнула на неё шёпотом, одёрнув парчовый рукав.
— Благословляю этот стол, — произнесла Валиде султан, и все синхронно склонили головы.
Первые блюда ушли в тишине. Звяканье ложек, шелест тканей, тяжёлое дыхание евнухов за дверью. Ахмед терпеливо ждал, когда подадут шербет — сладкую гвоздичную воду, которая во дворце всегда предвещала важные речи.
— Моя семья, — начал султан, и его голос разнёсся под сводами, как удар барабана. — Сегодня здесь собрались те, чья кровь — моя кровь. И я хочу, чтобы вы первыми услышали то, о чём завтра заговорят на базарах.
Он посмотрел прямо на Хатидже и Айше. Хатидже почувствовала, как внутри всё оборвалось. Айше замерла с ложкой у губ.
— Скоро вновь засияют глаза моей сестры и моей племянницы. Во дворце состоятся две свадьбы.
Тишина стала звенящей.
— Я принял решение выдать замуж Хатидже... — он сделал паузу, смакуя момент, — и Айше.
Гром среди ясного неба. Бану Султан поперхнулась шербетом и закашлялась, прикрывая рот расшитым платком. Маленькая Фатьма, не понимая драматизма, хлопнула глазами и спросила громко: «Мама, а у меня тоже будет свадьба?» — и тут же получила предостерегающий щипок.
Шехзаде Махмуд побледнел. Его пальцы впились в край скатерти. Осман перестал жевать и переводил удивлённый взгляд с дяди на тётю и сестру.
Лицо Хатидже не дрогнуло — ни один мускул. Только над переносицей пролегла едва заметная складка, та самая, что появлялась всегда перед бурей. Она медленно поставила кубок на стол.
— Мой повелитель, брат мой... — голос её звучал ровно, как струна. — Твоя воля — закон. Но позволь узнать имена тех... счастливцев.
Айше же не могла сдержаться. Краска отхлынула от её лица, оставив кожу белой, как пергамент. Она опустила глаза долу, чтобы никто не увидел в них влажный блеск. Её маленькие руки под столом сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Имена позднее, — отмахнулся Ахмед, явно наслаждаясь своей властью. — Сначала подготовка. Свадьбы должны быть пышными. Османская империя должна видеть, как счастливы мои родные.
Он не заметил — или не захотел замечать — как напряжены плечи сестры. Как сидит, ссутулившись, Айше. Как Валиде султан на мгновение прикрыла глаза — не то в знак согласия, не то чтобы скрыть боль.
— Ты всё правильно решил, сын мой, — тихо сказала Эметуллах. Но в её голосе не было радости.
За столом воцарилась гнетущая атмосфера. Сладкий шербет казался теперь горьким.
Айше подняла голову и встретилась взглядом с шехзаде Махмудом. В его глазах она прочла не сочувствие — нет, во дворцах не сочувствуют — а понимание.
Только султан Ахмед улыбался, подзывая слугу доложить о десерте.
Он сделал то, что считал правильным. И горе тем, кто посмел бы ему перечить.
Было далеко за полночь, когда Айше Султан, скользнула в покои своего младшего брата. Дворец спал тяжёлым, настороженным сном, лишь факелы в коридорах потрескивали, да где-то далеко выл ветер, застревая в решётках окон.
Шехзаде Махмуд уже ждал её. Он сидел у остывшего камина, поджав под себя ноги, и в тусклом свете единственной масляной лампы его молодое лицо казалось выточенным из старой слоновой кости — усталым, жёстким, неподходящим для молодого шехзаде.
— Ты не должна была приходить, — тихо сказал он, не поднимая головы.
— А я пришла, — голос Айше дрожал, как натянутая тетива.
Она не стала садиться. Остановилась посередине комнаты, глазами, полными непролитых слёз. Покои брата, обычно казавшиеся ей безопасным убежищем, сегодня давили на неё низким потолком и каменными стенами.
— Мир рухнул, Махмуд, — сказала она, и в её голосе зазвенело отчаяние. — Ты слышишь? Рухнул! Ещё вчера я была вдовой. А сегодня я — вещь. Товар. Мешок монет, который можно обменять на союз с каким-нибудь бородатым пашой.
Махмуд молчал.
— Я не хочу замуж, — продолжала Айше, и её голос сорвался на шёпот. — Не хочу. Лучше смерть, чем выйти замуж еще раз. Понимаешь? Лучше броситься с крепостной стены, чем жить с чужим мужчиной, рожать ему детей и улыбаться, когда в сердце живет память о Нумане Паше. Лучше утопиться в Босфоре, чем стать тенью в чужом доме!
Она схватила тяжёлый медный подсвечник со стола и швырнула его в стену. Звон разнёсся по комнате. Махмуд даже не вздрогнул.
— Помоги мне, — Айше рухнула перед ним на колени и вцепилась в его руки. — Ты мой брат. Ты шехзаде. Ты можешь пойти к нему. Поговорить с ним. Попросить его. Объяснить, что я... что я не смогу и не могу. Что я хочу уйти в Старый дворец. Что угодно! Только не это. Пожалуйста, Махмуд...
Она умолкла, глядя на него снизу вверх. В её глазах плескалась безумная надежда — та самая, что убивает медленно и мучительно, потому что она никогда не сбывается.
Шехзаде Махмуд медленно, очень медленно высвободил свои руки из её пальцев. Потом поднялся, прошёлся по комнате, остановился у зарешёченного окна. Когда он заговорил, его голос был глухим, как удар камня о камень.
— Айше. Посмотри на меня.
Она подняла заплаканное лицо.
— Решение падишаха, — произнёс Шехзаде Махмуд, чеканя каждое слово, — никто не может оспаривать. Никто. Понимаешь? Ни я, ни сама Валиде султан, если уж на то пошло. Повелитель сказал — значит, так будет. Ты хочешь, чтобы я пошёл к нему и попросил? Чтобы он увидел во мне не покорного племянника, а того, кто лезет в его дела?
Он наклонился к ней, и в его глазах мелькнуло что-то почти жестокое.
— Ты просишь меня о невозможном. Не потому, что я трус, сестра. А потому, что это самоубийство — для нас обоих. Дядя повелитель не тот человек, которого можно переубедить. Он только что объявил о свадьбах при всей семье. Всё видели. Всё слышали. Если он отступит — он потеряет лицо. А султан, потерявший лицо, теряет трон. Он скорее прикажет отрубить голову и тебе, и мне, чем позволит себе показаться слабым.
Айше отвернулась. Слёзы наконец хлынули — беззвучно, тяжело, заливая щёки и капая на расшитый воротник кафтана.
— Значит, смерть? — прошептала она.
Махмуд вздохнул. Он опустился перед ней на корточки и взял её холодные руки в свои.
— Не смерть, Айше. Жизнь. Просто не такая, как ты мечтала. Ты будешь женой. А потом, если повезёт и муж окажется не зверем, ты станешь госпожой в своём доме. Ты — османская султанша. С тобой будут считаться. Ты сможешь как и прежде строить фонтаны, открыть кухню для бедных, вмешиваться в политику через евнухов. Умная женщина всегда найдёт способ быть счастливой даже в клетке.
Он поднёс её руки к своему лбу — жест покорности и любви одновременно.
— Я не могу изменить приказ падишаха. Но я обещаю тебе: я всегда буду рядом. Если тот, за кого тебя отдадут, поднимет на тебя руку — я сам приду и вырву ему сердце, будь он хоть великий визирь, хоть сам шайтан. Клянусь Аллахом и мечом нашего деда.
Айше молчала долго. Потом медленно выпрямилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на брата уже другими глазами — в которых вместо надежды поселилась холодная, тяжёлая решимость.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я все поняла, Махмуд.
Она вышла из покоев брата молча так же беззвучно, как вошла.
Махмуд остался один. Он долго сидел неподвижно, глядя на погасший камин, и в его голове крутились слова сестры: «Лучше смерть, чем замуж».
Он знал, что она не шутила.
И это знание было тяжелее любой короны.
В покоях Валиде-султан. Глубокая ночь
Валиде Эметуллах Султан уже собиралась отойти ко сну, когда тяжёлая портьера дрогнула, и в опочивальню, не дожидаясь доклада евнуха, вошла Хатидже. Дочь валиде султан была бледнее обычного, и даже тёплый свет десятка светильников не мог вернуть румянец на её щёки.
— Матушка, — голос Хатидже дрожал, но не от слабости — от с трудом сдерживаемой ярости. — Ты должна меня остановить.
Эметуллах жестом отослала служанок. Остались только они вдвоём — мать и дочь, две султанши, между которыми было больше тайн, чем могли бы вместить стены Топкапы.
— Я слушаю, — Валиде султан указала на софу рядом с собой. — Присаживайся.
Хатидже не села. Она заметалась по комнате, касаясь пальцами прохладных изразцов, словно ища у них поддержки.
— Я не хочу замуж, матушка. Не после того, как... — она запнулась, и в её глазах блеснула влага. — Ахмед хочет выдать меня за кого-то из визирей. Я знаю. Я чувствую. Но ведь это значит... это значит предать память Хюсейна паши.
Она произнесла имя своего покойного любимого мужа, и комната словно стала теснее.
— Он был хорошим человеком, — продолжала Хатидже, и голос её сорвался на шёпот. — Он любил меня. Уважал. А теперь Ахмед хочет отдать меня другому. Словно меня не было. Словно того, что было между мной и Хюсейном …не существовало. Как я посмотрю в глаза его душе на том свете, матушка? Как объясню, что позволила другому занять его место?
Она остановилась напротив матери и впервые за много лет позволила себе выглядеть не дочерью султана, а просто напуганной женщиной.
— Я не хочу предавать его память. Лучше уйти в Старый дворец, к вдовам. Лучше жить в забвении, чем...
— Довольно, — голос Валиде Эметуллах султан прозвучал тихо, но в нём была сталь, не терпящая возражений.
Эметуллах поднялась и подошла к дочери. Её морщинистые, но ещё сильные руки легли на плечи Хатидже.
— Ты никого не предаёшь, — сказала Валиде султан твёрдо. — Хюсейн паша был достойным мужем. И он ушёл к Аллаху, оставив тебя вдовой. Ты думаешь, ему было бы приятно знать, что ты проведешь остаток жизни в четырёх стенах, оплакивая его? Что ты откажешься от счастья, от тепла, от возможности быть нужной?
— Но это не счастье, матушка. Это долг.
— А что, по-твоему, счастье? — Валиде усмехнулась горько. — Я тоже когда-то не хотела идти в гарем. Меня продали, как ковёр на базаре. А стала могущественной валиде султан . И поверь, Хатидже, никто не требовал от меня, чтобы я вечно носила траур.
Она взяла лицо дочери в ладони.
— Ты не предаёшь память Хюсейна паши. Ты просто продолжаешь жить. Это самое трудное, что может сделать женщина — продолжать жить после потери. Но ты должна. Ради себя. Ради тех, кто смотрит на тебя.
Хатидже опустила голову. Плечи её вздрагивали.
— Я боюсь, матушка.
— Знаю, — Валиде султан обняла её, прижала к себе, как в детстве. — Бояться не стыдно. Стыдно сдаваться.
Она погладила дочь по волосам и произнесла то, что решила для себя уже давно, но не озвучивала до этого мгновения:
— А теперь слушай меня. Ты поедешь завтра в свой дворец. Отдохнёшь. Почитаешь стихи, покормишь своих канареек. Возьми с собой Айше, если хочешь. Обеим вам сейчас лучше быть подальше от глаз повелителя.
— Но свадьбы...
— Никаких свадеб завтра не будет. И послезавтра. Ахмед объявил о своём решении, но когда именно состоятся церемонии — он не сказал. А значит, у нас есть время.
Эметуллах султан отстранилась и посмотрела дочери прямо в глаза. В её взгляде горел огонь, не погасший за долгие годы жизни во дворце.
— Я поговорю с повелителем. Когда он будет в добром расположении духа. Когда его мысли займут другие заботы — война, послы, строительство новой мечети. Я найду слова. Я всегда их нахожу. Ты же знаешь.
— И ты сможешь... отменить его приказ? — с надеждой спросила Хатидже.
Валиде султан покачала головой.
— Отменить — нет. Отсрочить — возможно. Смягчить — возможно. Выбрать женихов, которые будут вам по душе — тоже возможно. Ахмед — мой сын, но он ещё и повелитель. Я не могу им командовать. Но я могу советовать. А хороший совет, сказанный в нужный момент, весит больше, чем любой указ.
Она отпустила дочь и взяла со столика гребень.
— Ложись спать, Хатидже. Завтра будет новый день. Всё устаканится.
Хатидже помедлила, потом склонилась к материнской руке и поцеловала её. Её губы были солёными от слёз.
— Ты не оставишь меня, матушка?
— Никогда, — ответила Эметуллах. — А теперь ступай. И вели служанке принести мне чаю с травами. У меня будет долгая ночь — я должна обдумать, что скажу султану завтра.
Хатидже вышла. Валиде султан осталась одна. Она подошла к окну, за которым темнел спящий Стамбул, и долго смотрела на огни, мерцающие вдали.
«Ахмед, Ахмед, — подумала она про себя, — зачем ты это затеял? Зачем растревожил осиное гнездо?»
Она не знала ответа. Но знала одно: она — Валиде. И пока она жива, ни её дочь , ни внучка не будут брошены на съедение волкам.
Даже если этот волк — её собственный сын.
Утро во дворце Айше-султан
Серый рассвет едва пробивался сквозь витражные стёкла гаремного покоя. Айше-султан не сомкнула глаз ни на миг. Вчерашнее унижение всё ещё горело под веками, смешиваясь с бессонницей и холодной, вязкой решимостью.
Она сидела у низкого столика из перламутра и розового дерева. Её пальцы, еще хранившие остатки ночной дрожи, уверенно взяли фаянсовый флакон с выпуклым брюшком. Внутри переливалась густая, маслянистая жидкость без цвета и запаха — подарок верного евнуха, добытый у персидского лекаря. «Три капли. Смерть тихая, как вздох», — прошептала она собственной памяти.
Султанша отвинтила тяжелую серебряную крышку. Стеклянная пипетка вобрала в себя прозрачную смерть. Над чашкой с мутным настоем шалфея, который всегда подавали ей по утрам от головной боли, повисла первая капля. Она сорвалась и расплылась по поверхности, как безобидное масло.
Вторая. Третья.
Айше султан почувствовала странное успокоение, будто уже шагнула в бездну, и теперь страх остался где-то далеко вверху. Она поднесла чашку к губам, ощутила теплый влажный пар. Глаза её были сухи и пусты.
— Госпожа! Нет!
Звонкий крик распорол тишину. Откуда-то сбоку, от дверей в личные покои, метнулась тень. Ханифе-юная служанка, что прислуживала ей с самого детства, — не бежала, а летела, выронив из рук медный поднос с кувшином воды.
Айше султан не успела даже охнуть. Сильные, совсем не девчачьи, пальцы служанки вцепились в край чашки. На миг чаша застыла в воздухе: с одной стороны — воля госпожи, с другой — отчаянный ужас рабыни.
— Вы что делаете , госпожа?— выдохнула Ханифе сквозь слёзы, которые уже текли по её щекам. Она дёрнула чашку на себя с такой силой, что тёмная жидкость плеснула через край, обдав горячими каплями тонкую руку Айше султан.
Чашка глухо стукнула о ковёр. Отравленный настой впитался в ворс, оставив тёмное влажное пятно.
Султанша смотрела на служанку, которая, не отпуская её рук, разрыдалась, прижимаясь лбом к её холодным коленям. Айше султан открыла рот, чтобы приказать бросить дерзкую в подземелья, чтобы выгнать вон… Но слова застряли в горле. Вместо гнева пришла странная, выматывающая пустота и одно единственное, простое человеческое тепло — от дрожащих пальцев Ханифе, сжимающих её кисть.
Она не заплакала. Она лишь медленно, тяжело перевела взгляд с расплывающегося пятна на ковре на грязное стекло флакона, потом на зарево восходящего солнца за окном. И так и осталась сидеть, безмолвная, как мраморное изваяние, пока служанка шептала в подол её платья: «Только не это. Только не это, моя султанша. Я умоляю...»