Всё началось с того, что мама сказала: «Мальчики, завтра едем на озеро. Рыбачить».
Я, Ярмут, если честно, сначала обрадовался. Озеро — это вода, а вода — это моя стихия. Я ньюфаундленд, я создан для воды, у меня перепонки между пальцами и подшёрсток, который не пропускает влагу. Я могу плавать часами, нырять за кольцами, спасать утопающих, даже если они не тонут, а просто брызгаются. Вода — это моё всё.
Тан отреагировал иначе. Он сидел на своём месте у окна, смотрел вдаль и сказал голосом, каким обычно говорят о вопросах мировой важности:
— Наконец-то. Я чувствовал, что пора. Вода зовёт.
Тан у нас старший. Он вообще всё чувствует. Еду чувствует за километр. Грозу — за два. А воду, он говорит, чувствует всегда, просто иногда молчит, чтобы не травмировать окружающих своей глубиной.
— Тан, — спросил я, — а ты вообще умеешь рыбачить? Ты хоть раз рыбу ловил?
Он медленно повернул голову и посмотрел на меня своим фирменным взглядом. Сверху вниз, хотя мы были почти одного роста.
— Ярмут, — сказал он, — рыбачить — это не про то, чтобы поймать рыбу. Рыбачить — это про единение с природой. Про то, чтобы сидеть и слушать тишину. Про то, чтобы быть наедине с водой и ветром.
— То есть ты не умеешь?
— Я умею главное, — ответил Тан. — Я умею ждать.
Я не стал спорить. С Таном бесполезно спорить. Он всегда найдёт способ вывернуть разговор так, что ты окажешься неправ. Даже если ты прав.
На сборы ушло полтора часа. Мама таскала из дома сумки, пакеты, корзины, удочки, какие-то коробки с крючками и блёснами, пледы, термосы, еду для себя, еду для нас, хотя мы собирались рыбачить, а не устраивать пикник. Тан ходил за ней по пятам и комментировал:
— Мам, это вряд ли пригодится. Мам, это тяжёлое. Мам, положи лучше вот тот пакет с бутербродами, он вкуснее пахнет. Мам, а мне можно взять свою подушку?
— Тан, мы едем на три часа, а не на неделю.
— Три часа без подушки? — Тан посмотрел на неё с таким трагизмом, будто она предложила ему отказаться от еды на месяц. — А если я устану? Если мне захочется прилечь на берегу? Ты хочешь, чтобы я спал на голой траве?
Он спал на голой траве каждое лето. И ничего. Но мама всё равно пошла за подушкой.
Я сидел в прихожей и наблюдал за этим цирком. В том, как Тан управляет мамой, был какой-то древний инстинкт. Он не просил — он создавал ситуацию, при которой отказать было невозможно. Он не говорил: «Я хочу», он говорил: «А если?..» — и мама сдавалась. Я пытался освоить эту технику, но у меня получалось хуже. У меня слишком честная морда. Тан умел делать скорбное лицо, а у меня на морде написано: «Я всё равно сейчас что-нибудь стяну со стола».
Наконец мы погрузились в машину. Я занял своё место в багажнике, Тан — своё. Он развалился на весь отсек, вытянул лапы и прикрыл глаза.
— Дорога дальняя, — сказал он. — Советую вздремнуть. Набираться сил перед великим свершением.
— Тан, мы едем на озеро в десяти минутах от дома.
— Для великого свершения и десять минут — вечность.
Я вздохнул и уткнулся носом в лапы. Спорить с ним было бесполезно. Это я усвоил ещё в первый день, когда меня привезли в дом. Тан встретил меня у порога, обошел вокруг, обнюхал, фыркнул и сказал:
— Ну, здравствуй, мелкий. Будешь меня слушаться — и мы поладим.
— Я, между прочим, такого же размера, как ты.
— Размер — не главное, — назидательно ответил он. — Главное — опыт. А опыта у меня — вагон. И маленькая тележка. Плюс я здесь живу дольше. Значит, я главный.
Я тогда подумал, что он шутит. Но он не шутил. Тан никогда не шутит. Он изрекает истины, и его истины обычно такие, что с ними не поспоришь, потому что они заворачиваются в такую словесную вату, что ты просто увязаешь и перестаёшь понимать, о чём речь.
На озере было ветрено. Мама сказала, что это ничего, ветер стихнет к обеду, и начала надувать лодку. Я смотрел на эту резиновую конструкцию с подозрением. Она была маленькая. Очень маленькая. Для нас двоих, а нас трое.
— Мам, — спросил я, — а мы все трое влезем?
— Влезем, — бодро ответила мама. — Ты сядешь посередине, Тан на носу, я на корме.
Я представил себе эту картину. Тан на носу. Я посередине. Мама на корме. Лодка, которая даже без нас выглядит как надувной матрас для одного человека.
— А если лодка перевернётся?
— Не перевернётся, — сказала мама и надела на меня жилет.
— Мам, — сказал я максимально вежливо, потому что с мамой надо вежливо, она кормит, — мам, ты вообще представляешь, как я буду в этом выглядеть? Я — ньюфаундленд. Семьдесят сантиметров в холке, шерсть густая, линия живота прямая. Мои предки спасали утопающих в ледяной воде Северной Атлантики. А ты хочешь нацепить на меня жилет?
Я посмотрел на себя в отражение воды. Оранжевый жилет, плотно облегающий грудь, с блестящими полосками. Я выглядел как спасательный буй. Как поплавок. Как огромный оранжевый поплавок с лапами и мордой.
— Мам, это унизительно.
— Это безопасно.
— Я не могу утонуть. Я ньюфаундленд. У меня шерсть водоотталкивающая. Мои предки прыгали в ледяную воду и вытаскивали людей из шторма. А ты надеваешь на меня жилет. Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись утки?
— Уткам всё равно, — сказала мама и застегнула липучку на спине. — И не ной.
Тан подошёл, сунул голову в свой жилет самостоятельно, без помощи, и встал рядом со мной.
— Оранжевый тебе идёт, — сказал он. — Подчёркивает глаза.
— У нас одинаковые глаза.
— Вот видишь, — сказал он, — значит, обоим идёт. Не драмматизируй. В жизни есть вещи и похуже оранжевого жилета.
— Например?
— Например, красный. Или розовый. Представь, если бы мама купила нам розовые жилеты.
Я представил. Стало немного легче.
Мы погрузились в лодку. Мама села на корму, я — посередине, Тан — на нос. Лодка просела под нашим весом, до воды оставалось сантиметров десять. Я старался не дышать глубоко, потому что при каждом вдохе лодка начинала заваливаться на бок.
— Сиди смирно, — сказала мама.
— Я сижу.
— Ты дышишь.
— А что мне делать? Не дышать?
— Дыши мелко.
— У меня лёгкие, как у лошади. Я не умею мелко.
— Учись, — посоветовал Тан, не оборачиваясь — Мама дело говорит. Если ты будешь дышать как паровоз, мы все окажемся в воде.
— Ты тоже дышишь, между прочим.
— Я дышу носом. Это бесшумно и не колыхает лодку.
Я попробовал дышать носом. Получилось громче, чем ртом. Тан вздохнул с таким видом, будто я только что подтвердил его теорию о деградации младшего поколения.
Мы отплыли от берега. Мама гребла вёслами, лодка медленно двигалась к середине озера. Вода была тёмная, спокойная, только лёгкая рябь от ветра. Тан сидел на носу и смотрел вдаль, как капитан дальнего плавания. Ветер шевелил его шерсть, и он щурился с таким видом, будто вглядывался в линию горизонта, хотя до другого берега было метров сто.
— Хорошо, — сказал он. — Душа отдыхает.
— Она у тебя никогда и не уставала, — буркнул я.
— Ты просто не знаешь, как тяжело быть старшим. Постоянно следить, чтобы ты не влип в историю. Контролировать каждый твой шаг. Нервничать, когда ты пропадаешь из виду.
— Я вышел во двор на две минуты.
— Две минуты — это вечность, — изрёк Тан. — За две минуты можно успеть съесть что-нибудь несъедобное, подраться с соседской собакой или провалиться в яму. Я отвечаю за тебя головой.
— Ты просто хотел мою порцию ужина, когда меня накажут.
Тан промолчал. Это было красноречивее любых слов.
Мама закинула удочку. Поплавок упал в воду и закачался на волнах. Мы сидели и смотрели на него. Минуту. Пять. Десять.
— А долго её ждать? — спросил я.
— Рыбу? — переспросила мама. — Может, час, может, два.
— Два часа сидеть и смотреть на поплавок?
— Это и есть рыбалка, — сказал Тан. — Медитация. Умиротворение. Единение с природой. Ты просто не дорос до этого.
— Я дорасту, если мы утонем от скуки.
Прошло ещё десять минут. Тан начал нервничать. Он переступал лапами, вздыхал, смотрел на воду, потом на поплавок, потом снова на воду.
— Мам, — сказал он, — а можно я просто загляну в воду? Посмотрю, есть ли там вообще рыба?
— Нет, нельзя. Распугаешь.
— Я тихо. Я просто одним глазом.
— Тан, нет.
— Ну ма-ам…
— Я сказала — нет.
Тан тяжело вздохнул, но смирился. На минуту. Потом он вдруг вскинул голову, уши его встали торчком, и он уставился в воду с таким видом, будто увидел там Несси.
- Там что-то есть, - сказал он шёпотом.
- Где? - встрепенулась мама.
- Там. Под нами. Большое.
- Рыба? - спросил я.
- Не знаю. - Тан подался вперёд, нос его почти касался воды. - Что-то тёмное. Оно шевелится. Оно… оно зовёт меня!
И он рухнул за борт.
Лодка качнулась так, что я врезался плечом в маму. Мама взмахнула руками, удочка вылетела из её рук, и лодка… перевернулась. Я оказался в воде, запутавшись в леске, мама рядом ругалась сквозь зубы, а Тан уже плавал вокруг нас с совершенно счастливой мордой.
- Там коряга! - заорал я, отплёвываясь от воды. - Ты рухнул за борт из-за коряги!
- Это была не коряга, - возразил Тан - Она шевелилась. Коряги не шевелятся.
- Это была коряга, которую качало течением!
- У тебя нет поэтической души, - сказал Тан и нырнул. Он вынырнул через несколько секунд с чем-то в зубах. - Смотрите! Я поймал!
Это был чей-то старый резиновый сапог, покрытый тиной и водорослями.
- Поздравляю, - сказал я - Ты поймал сапог.
Тан поднял голову, держа сапог в зубах, и посмотрел на меня с победным видом.
- Это трофей. Он пролежал на дне много лет. И я его нашёл. Я - охотник за сокровищами.
- Ты - охотник за мусором.
- Не завидуй.
Мама тем временем выловила перевёрнутую лодку и пыталась залезть на неё обратно. Мы помогли - подплыли с двух сторон и носами подтолкнули лодку к берегу, толкая её, как два буксира. Мама сидела на перевёрнутом днище, держась за борта, мокрая, но смеющаяся.
- Вы - два паразита, - сказала она, когда мы вытащили лодку на песок. - Но я вас люблю.
Тан вышел на берег, положил сапог на траву, отряхнулся, обдав маму фонтаном брызг, и сказал:
- Рыбалка удалась. Я поймал сапог. Ярмут искупался. Мама повеселилась. Все довольны.
- Я не доволен, - сказал я, потому что у меня из уха всё ещё свисала зелёная нитка тины.
- Это ты сейчас так думаешь, - сказал Тан, укладываясь на песок и закрывая глаза. - А вечером, когда будешь вспоминать, как мы бултыхались в этой воде, ты поймёшь: это был лучший день в твоей жизни.
Я хотел возразить. Но потом посмотрел на маму, которая сидела на траве, мокрая, и улыбалась. На Тана, который уже задремал, положив морду на свой вонючий сапог. На озеро, гладкое и спокойное, по которому расходились последние круги от нашего купания.
И я понял: он прав. Он всегда прав. Это бесит.